Утренняя служба шла своим чередом. Тихо и размеренно. Знакомые слова молитв, знакомые лица прихожан – большинство бабушки, человек десять, не больше. Отец Николай служил уже двадцать три года, и давно научился не ждать от буднего дня толпы.
Он уже почти заканчивал, когда услышал скрип двери.
Поднял голову - и замер.
По центральному проходу, не спеша, словно по своему дому, шла кошка.
Серая, пушистая, с белой грудкой. Хвост трубой. Уверенная такая, будто знала, куда идёт.
Прихожанки зашептались – кто крестится, кто руками всплеснул. А кошка шла дальше. Мимо икон, мимо свечей. И легла у самого алтаря.
Свернулась клубком, положила мордочку на лапы – и замерла. Только глаза открыты жёлтые. Смотрят не мигая.
У отца Николая ёкнуло внутри.
Он знал эту кошку.
Господи, да как она сюда попала?
Руки дрогнули. Батюшка прикрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу, но перед глазами сразу всплыла Анна Сергеевна.
Тихая старушка с добрыми, усталыми глазами. Жила одна, в двухкомнатной хрущёвке на окраине. Ходила в храм каждое воскресенье – медленно, опираясь на палочку, но приходила.
И всегда подкармливала кошек у подъезда.
– Они ведь тоже Божьи твари, батюшка, – говорила она однажды, когда он заходил к ней с причастием. – Разве можно их не жалеть?
А Маркиза была её любимицей. Серая пушистая кошка, которую Анна Сергеевна подобрала ещё котёнком. Выходила. Выкормила. И та платила ей верностью – не отходила ни на шаг.
Когда батюшка приходил к ней в последний раз – недели три назад, что ли? – Маркиза сидела на подоконнике и смотрела на хозяйку. Словно понимала.
– Батюшка, – прошептала Анна Сергеевна тогда, – если что со мной, вы уж Маркизу не оставьте. Она у меня умная.
Он тогда только кивнул, погладил старушку по руке.
И вот сейчас Маркиза лежала у алтаря.
И батюшка все понял. И похолодел.
Служба закончилась как в тумане.
Отец Николай читал молитвы на автомате – губы шевелились сами, а из головы не выходило одно: надо идти. Сейчас же. Немедленно.
Прихожанки расходились медленно, со свечками, с шёпотом. Несколько раз оглядывались на кошку – та так и лежала у алтаря, не шевелилась.
– Батюшка, а это, – начала было одна из бабушек, но он только махнул рукой:
– Потом. Всё потом.
Снял ризу, переоделся в обычную рясу – руки тряслись так, что пуговицы не сразу застегнулись.
Господи, да пусть я ошибаюсь.
Но он знал. Знал нутром, сердцем, всей душой – не ошибается.
Маркиза подняла голову, когда он подошёл к ней. Посмотрела – долго, пристально. И тихо мяукнула.
Один раз.
Словно сказала: понял? Ну и хорошо.
– Пойдём, – прошептал батюшка, протягивая руку.
Кошка поднялась, потянулась – как обычно делают кошки после сна – и пошла следом. К выходу.
На улице было пасмурно. Ветер трепал голые ветки деревьев, гнал по асфальту прошлогоднюю листву. До дома Анны Сергеевны – минут пятнадцать пешком, может, двадцать.
Отец Николай шёл быстро, почти бежал. Маркиза поспевала – лапы мелькали, хвост пушистый развевался.
Только бы успеть.
Но на что успеть-то? Если кошка пришла в храм, если легла у алтаря, тогда уже всё. Уже поздно.
Он вспоминал Анну Сергеевну – как она сидела в своём кресле у окна, укутанная пледом. Как улыбалась, когда он заходил. Как крестилась дрожащей рукой, принимая Святые Дары.
– Вы знаете, батюшка, – говорила она тогда, три недели назад, – я не боюсь. Правда. Жизнь прожила, хорошая была. Муж любимый, дочка выросла. Внуки есть, правда, далеко живут, не видимся почти. Но Господь меня не оставлял. Никогда.
– И не оставит, – ответил он тогда.
А она только вздохнула:
– Я это знаю. Только вот одиноко как-то. Маркиза, она, конечно, рядом. Но всё равно, тихо очень.
Тогда он не придал этому значения. Пожалел, конечно, поговорил с ней, утешил. Но не подумал, что это было прощание.
Вот и знакомый подъезд. Серый, облезлый, с разбитым домофоном. Третий этаж – лифт не работает, как обычно.
Батюшка поднимался по ступенькам, хватаясь за перила. Сердце колотилось – то ли от быстрой ходьбы, то ли от страха.
Маркиза бежала впереди. Остановилась у двери – той самой, знакомой, с облупившейся краской и старым номером «37».
И села.
Отец Николай постучал.
Раз. Два. Три.
Тишина.
Нажал на звонок – старый, скрипучий. Звук раздался внутри квартиры, гулкий, одинокий.
Никто не открыл.
– Анна Сергеевна! – позвал он. – Анна Сергеевна, это отец Николай!
Тишина.
Он приник ухом к двери – слушал. Может, она просто не слышит? Старенькая, глуховатая.
Но нет.
Внутри было очень тихо.
Батюшка опустился на корточки, посмотрел на Маркизу. Та сидела неподвижно, не сводя глаз с двери.
Отец Николай достал телефон дрожащими руками. Набрал номер участкового – того самого, который помогал ему год назад, когда в храм забрался пьяный бомж.
– Алло, Пётр Иванович? Это отец Николай. Да, из церкви. Слушайте, мне нужна помощь. Срочно. Тут человек, пожилая женщина, я боюсь, что... в общем, дверь открыть надо.
Голос участкового был спокойным, деловитым:
– Адрес?
– Ленина, тридцать два, третий этаж, квартира тридцать семь.
– Понял. Выезжаю.
Батюшка опустил телефон. Сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене.
Маркиза подошла к нему, потёрлась об рясу. Мурлыкнула – тихо, жалобно.
Он погладил её по голове, по мягкой серой шёрстке.
– Ты молодец, – прошептал он. – Умница. Пришла за мной.
Кошка легла рядом.
И они сидели так вдвоём.
А батюшка думал – о том, как мало внимания он уделял этой тихой старушке. Как редко заходил. Как не заметил, что ей плохо, что она, может, звала, ждала.
Прости меня, Анна Сергеевна. Прости.
Участковый приехал через пятнадцать минут.
Пётр Иванович, мужик грузный, с усталым лицом, поднялся по лестнице тяжело, отдуваясь. Увидел батюшку на полу – удивился:
– Отец Николай? Что случилось-то?
– Анна Сергеевна, она не открывает. Боюсь, что, – голос сел. Не мог договорить.
Участковый кивнул. Понял сразу – не первый раз с таким сталкивается.
– Ждите здесь.
Постучал в дверь – громко, властно. По-милицейски.
– Анна Сергеевна Котова! Откройте! Полиция!
Тишина.
Пётр Иванович достал ломик из сумки – короткий, тяжёлый. Вставил в щель между дверью и косяком. Навалился.
Хруст. Скрежет. Дверь подалась.
Ещё один рывок – и замок лопнул.
Дверь распахнулась.
И оттуда пахнуло.
Спёртым воздухом. Лекарствами. Тишиной.
Батюшка зажмурился. Перекрестился. Шагнул следом за участковым.
Прихожая. Знакомая. Вешалка с пальто Анны Сергеевны – старым, коричневым, с потёртыми рукавами. Тапочки у порога – аккуратно, рядком.
Дальше – коридор. Комната справа.
Пётр Иванович толкнул дверь.
Остановился на пороге.
Отец Николай заглянул через его плечо.
И сердце ухнуло куда-то.
Анна Сергеевна лежала в кресле – в том самом, у окна. Укутанная пледом. Руки сложены на груди. Голова откинута на спинку.
Словно спала.
Только лицо было восковым. Неживым.
– Господи, – прошептал батюшка.
Участковый вздохнул тяжело. Подошёл ближе, пощупал пульс – для порядка. Головой покачал:
– Давно уже. Дня три, наверное. Может, больше.
Три дня.
Отец Николай опустился на колени прямо у порога.
Три дня она лежала здесь. Одна. В пустой квартире. И никто не пришёл. Никто не хватился.
Дочка – далеко, в другом городе. Внуки – тоже. Соседи? Да кто на соседей-то смотрит теперь.
И только Маркиза.
Только она осталась. Сидела рядом с хозяйкой. Не уходила. Хотя форточка была открыта.
И только потом, когда все поняла, побежала в храм.
– Вы её хорошо знали? – спросил участковый, доставая телефон.
– Да, – батюшка сглотнул ком в горле. – Прихожанка моя. Хорошая, очень хорошая женщина.
– Родственников надо искать. Документы где у неё?
– В шкафу, наверное. Или в столе, – голос дрожал. – Пётр Иванович, я сам позвоню дочери. У меня номер есть. Она мне дала на всякий случай.
Участковый кивнул:
– Ладно. А я скорую вызову.
Батюшка поднялся с колен, подошёл к креслу. Посмотрел на Анну Сергеевну – на её спокойное, умиротворённое лицо.
Она не мучилась. Господь взял её тихо. Во сне, наверное.
– Прости меня, – прошептал он. – Прости, что не пришёл раньше. Не проведал.
Рука сама потянулась – погладить её по голове, по седым волосам.
Он перекрестил её. Прочитал отходную – тихо, еле слышно. Слова молитвы лились сами, как слёзы.
А за спиной, в дверях, сидела Маркиза.
Смотрела на хозяйку не мигая.
И батюшка вдруг понял, что вот эта кошка любила Анну Сергеевну больше, чем все её родственники вместе взятые.
Больше, чем дочка, которая звонила раз в месяц.
Больше, чем внуки, которые приезжали раз в год.
Маркиза оставалась с ней до конца.
И не бросила даже после.
Пришла в храм. Попросила о помощи. За хозяйку.
Отец Николай опустился перед кошкой на колени. Взял её на руки – осторожно, бережно.
Маркиза не сопротивлялась. Прижалась к груди. Замурлыкала – тихо, надтреснуто.
– Всё, – прошептал батюшка. – Всё, миленькая. Я позабочусь о ней. Обещаю. Похороним как надо. По-христиански. А ты теперь со мной. Хочешь?
И батюшка заплакал.
Слёзы капали на серую шёрстку, а он гладил Маркизу и думал – о том, что вот она, истинная любовь. В поступках.
Хоронили Анну Сергеевну через три дня.
Приехала дочка – бледная, с красными глазами, вся в чёрном. Внуков не привезла – далеко, говорит, им учиться надо.
Прихожанок пришло человек двадцать. Все бабушки, что знали её. Пели «Со святыми упокой» негромко, дрожащими голосами.
Отец Николай служил отпевание. Читал молитвы и смотрел на гроб – на спокойное лицо Анны Сергеевны под белым платком.
Прости меня, раба Божия. За невнимательность. За равнодушие.
А у ног гроба, на холодном полу храма, свернувшись клубком, лежала Маркиза.
Пришла сама. Утром. Когда гроб привезли.
Легла – и не уходила.
Дочка попыталась было её прогнать – замахнулась платком:
– Кыш отсюда! Не место тебе в храме!
Но батюшка остановил:
– Оставьте. Пусть проводит хозяйку.
Женщина хотела возразить, но, встретившись с его взглядом, промолчала.
Маркизу взяли с собой на кладбище (не оставлять же на улице). Отец Николай всю дорогу держал ее на руках.
Дочка подошла к батюшке после похорон:
– Спасибо вам. За всё. За то, что нашли её. Что позвонили.
– Не мне спасибо, – тихо ответил он. – Маркизе. Это она позвала.
Женщина посмотрела на кошку долго, с непонятным выражением.
– Заберите её себе, – сказала она. – Мне некуда. Да и аллергия у меня.
– Я и так заберу, – ответил батюшка.
Дочка кивнула. Развернулась и ушла, так и не оглянувшись на могилу матери.
А отец Николай остался.
Стоял и смотрел на свежий холмик земли, на временный крест.
Анна Сергеевна. Незаметная. Одинокая.
Сколько их таких – по квартирам, по домам? Живут, стареют, умирают, и никто не знает. Никому не нужны.
Кроме кошек. Да Бога.
Он погладил Маркизу по голове:
– Пойдём домой?
Кошка мурлыкнула. Еле слышно.
В храме, на подоконнике у алтаря, теперь всегда лежала серая пушистая кошка.
Прихожане приносили ей лакомства, гладили, шептали:
– Вот умница какая. Святая душа.
Отец Николай только улыбался.
И каждый вечер, перед сном, он садился в кресло, брал Маркизу на колени и гладил её мягкую шёрстку.
Кошка жмурилась. Мурлыкала.
А в её жёлтых глазах отражался свет лампады.
Тихий. Негасимый. Вечный.
Друзья, спасибо, что читаете! Если есть желание и возможность поддержать проект символическим донатом, буду признательна за внимание и поддержку https://dzen.ru/kotofenya?donate=true!
Подписывайтесь, чтобы читать другие добрые и эмоциональные рассказы о животных!
Например такие: