— Ты совсем обнаглел, Гриша? Ты опять врал мне в лицо или у тебя это уже как дыхание — автоматически?
Он стоял в прихожей и делал вид, что устал. Не виноват. Не загнан. А именно устал — как человек, которому мешают жить. Куртку даже не снял, ключи сжал в кулаке, будто сейчас уйдёт обратно, если разговор станет «неудобным». И вот это его любимое выражение лица — «ну началось» — вогнало меня в такую злость, что я сама удивилась, как не швырнула в него сумкой.
— Настя, давай без истерик, — протянул он и посмотрел мимо меня, как будто за моей спиной висит что-то важнее. — Я только зашёл.
— «Без истерик» — это ты своей матери говори, когда она по телефону мурлычет, как кошка на батарее, и раздаёт мне распоряжения, кому и что я «должна». Я услышала всё. Всё, Гриша.
Его глаза дёрнулись. На секунду. Как у человека, который проиграл в карты и пытается быстро прикинуть: можно ли ещё выкрутиться.
— Что именно ты услышала?
— Как она сказала: «Скажи жене, чтобы перевела мне сразу всю сумму». И потом — самое вкусное: «половину уже перевела». Понимаешь? Там не было никакого «может быть» и «если получится». Там было: уже перевела. То есть ты перевёл. Наши деньги.
Он выдохнул так, будто это я ему что-то должна.
— Настя, у мамы ремонт. Ей тяжело.
— А мне легко? — я засмеялась коротко, сухо, неприятно даже самой себе. — Мне, знаешь ли, тоже тяжело. У меня работа, ипотека, твой характер и твоя мама, которая живёт у нас так, будто это её квартира и её сын… хотя квартира, напомню, куплена не на её «страдания», а на мои деньги тоже.
Из комнаты раздался щелчок: Анжела Викторовна выключила телевизор. Значит, слушала. Как всегда. Ей даже не нужно подходить — она умеет слушать так, чтобы потом использовать каждое слово.
Она вышла из спальни, в халате, с телефоном в руке, с выражением лица «в доме невестка распоясалась».
— Настенька, — протянула она, и от этого «Настенька» у меня на зубах свело, — зачем ты так? Мы же по-хорошему. Я Грише сказала, что с тобой поговорю, но ты пришла… ну вот, как пришла.
— Как пришла? — я повернулась к ней. — Домой пришла. В свою квартиру. Вечером. Раньше, чем вы успели договорить, кому я что должна.
Она поджала губы, как будто я не «домой пришла», а в чужой кабинет без стука.
— Ты всё переворачиваешь. Это не твои деньги отдельно. Это семейное.
— «Семейное» — это когда мы решаем вдвоём, а не когда вы вдвоём решаете за меня, — я ткнула пальцем в сторону Гриши. — И я не понимаю, почему я должна узнавать про переводы случайно. С порога. Из вашей спальни.
Гриша сделал шаг ко мне, будто хотел взять за локоть, успокоить. То есть не успокоить — выключить меня, как звук на пульте. Я отступила.
— Не трогай.
Он остановился, нахмурился.
— Ты что, правда хочешь из-за этого развалить всё? — спросил он глухо. — Я не украл. Я занял. Это мама.
Анжела Викторовна тут же встряла, сладко, почти ласково:
— Настя, у тебя, конечно, свои амбиции, своя работа. Но есть старшие. И есть долг. Я не прошу для себя… я прошу для дома. Чтобы было нормально.
— Нормально — это чтобы вы меня не считали банкоматом, — сказала я и почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. — «Не прошу для себя»… А для кого? Для соседей? Для государства? Вы прямо сейчас обсуждали сумму. Нашу сумму. Не вашу.
Она резко стала холодной:
— А ты сколько вложила? Не смеши. Ты пришла на готовое.
Я даже моргнула. На готовое. В квартире, где я шесть лет назад продала долю в маминой квартире, чтобы мы смогли внести нормальный первоначальный взнос. Я помню тот день до мелочей: нотариальная контора пахла старой бумагой и дешёвой мебелью, мама держалась гордо, но пальцы дрожали. Я тогда думала, что делаю взрослый поступок. Вкладываюсь в семью. Мы с Гришей стояли потом на улице, он обнимал меня и говорил: «Это наш дом. Наш». А сейчас — «пришла на готовое».
— На готовое? — переспросила я тихо. — Анжела Викторовна, вы вообще слышите себя?
— Я слышу, что ты повышаешь голос при мужчине и при матери, — она выпрямилась, будто это важный аргумент. — Это некрасиво. И вообще… если ты такая самостоятельная, могла бы и помочь. Я не чужая.
Я повернулась к Грише. Мне было важно увидеть, что он скажет. Хоть что-то. Любую попытку: «Мама, хватит». Любую.
Он молчал.
И вот в этом молчании было всё: его привычка прятаться за «мама сказала», его страх с ней спорить, его уверенность, что я проглочу. Как всегда.
— Ты перевёл ей половину? — спросила я уже не громко. Спокойно. Так спокойно, что у меня самой в ушах зазвенело.
Он отвёл глаза.
— Да. Перевёл.
— Не спросив.
— Я хотел потом сказать.
— Когда? — я усмехнулась. — Когда она бы уже выбила из тебя вторую половину? Или когда я бы заметила, что со счёта исчезло? Ты «потом» всегда так используешь, как будто это слово отменяет последствия.
Анжела Викторовна хлопнула ладонью по воздуху:
— Вот! Я так и знала! Ты будешь устраивать сцены. Поэтому я и сказала Грише — не надо с тобой говорить заранее, ты начнёшь выкручивать. А так — всё сделано, и всё.
— То есть вы специально? — я на секунду даже растерялась от этой откровенности. — Вы специально решили поставить меня перед фактом?
— Это называется «решить вопрос», — отрезала она.
Я смотрела на неё и вдруг очень ясно увидела картинку: у неё всегда так. Она не просит — она оформляет реальность. Не договаривается — назначает. И Гриша рядом, как тень: вроде взрослый, вроде работает, но внутри — мальчик, который боится, что мама обидится.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я тоже «решу вопрос».
Я прошла на кухню. Не потому что хотела чая — потому что мне нужно было хоть на секунду оказаться без их лиц. Кухня была нашей… когда-то. Сейчас она была как общий коридор вокзала: всё вроде знакомое, но чужое. На столе — пакет с лекарствами Анжелы Викторовны, её любимая кружка, её таблетки в коробочке. И рядом — мой ежедневник, где я отмечала платежи, сроки, суммы. Как в бухгалтерии собственной жизни.
Я достала папку с документами из нижнего ящика. Гриша всегда смеялся: «Ты как юрист». А я просто привыкла: если не держать бумаги под рукой, тебя разденут и ещё скажут, что ты сама виновата.
Пробежала глазами договор. Собственники. Доли. Ипотека. Всё как есть. Без романтики. Бумага не любит «мы же семья».
Когда я вернулась в коридор, они стояли так же. Мать и сын. Как одна конструкция.
— Я подаю на развод, — сказала я. — И дальше будет раздел имущества. По закону. Без ваших «по-хорошему».
Гриша вздрогнул, как от пощёчины.
— Настя, ты не можешь так… из-за денег…
— Не из-за денег, — перебила я. — Из-за того, что вы считаете меня мебелью. Удобной. Которую можно переставить, если мешает. Деньги — это просто то, что вы не смогли скрыть.
Анжела Викторовна фыркнула:
— Развод? Да пожалуйста. Только потом не прибегай. Жизнь тебя научит. Сейчас ты дерзкая, а потом…
— А потом я не буду жить с вами, — сказала я. — И это уже само по себе хороший план.
Я взяла ключи, сумку, накинула куртку. Гриша шагнул ко мне.
— Подожди. Давай хотя бы поговорим нормально. Без мамы.
Я посмотрела на него. И в этот момент мне хотелось не говорить — а чтобы он наконец понял. Но понимание у него, кажется, работает только вместе с маминой инструкцией.
— Поздно, — сказала я. — Ты уже поговорил. Переводом.
Дверь хлопнула так, что в подъезде кто-то шевельнулся за соседней дверью. Я спустилась вниз, вышла во двор. Вечер был тёплый, липкий, с запахом асфальта и чужих ужинов из открытых окон. На лавочке у подъезда сидели две женщины и обсуждали чью-то дочь, которая «сошлась с разведённым». Я прошла мимо и подумала: ну вот, теперь и я буду чьим-то разговором.
У Маринки было тесно, шумно и честно. Она открыла дверь в майке с пятном от кофе и сразу всё поняла по моему лицу.
— Ну? — спросила она, не делая круглых глаз. — Опять твоя свекровь устроила цирк?
— Она не цирк, — сказала я, снимая обувь. — Она — бухгалтерия. Холодная, точная. И считает меня строкой расходов.
Маринка фыркнула, протянула мне стакан воды.
— Пей. Потом расскажешь. Только без жалости к нему, ладно? У меня на жалость аллергия.
Я села на край дивана. Внутри всё дрожало, но внешне я держалась. Странно: когда ты внутри горишь, снаружи часто становится холодно.
— Он перевёл ей наши накопления, — сказала я. — Половину. Не спросив. И они обсуждали вторую половину. Как будто я… не участвую. Как будто мне можно сообщить потом, если я вдруг замечу.
Маринка молча кивнула. У неё была редкая способность не суетиться, когда другим хочется суетиться.
— И что ты сделала?
— Сказала, что подаю на развод.
Маринка подняла брови, но без восторга.
— Умница. Только теперь готовься. Такие мужики не уходят спокойно. Они либо начинают ныть, либо начинают мстить, либо делают оба пункта сразу.
Она была права. Уже ночью мне пришло сообщение от Гриши: «Давай поговорим». Потом ещё одно: «Ты не понимаешь». Потом: «Мама плачет». Вот это «мама плачет» — как будто у него кнопка. Нажал — и я должна вернуться, вытереть всем носы и продолжить жить дальше, как будто ничего.
Я не ответила.
Следующие дни были как густая вата, только без мягкости. Утром — работа. Звонки, отчёты, созвоны. Я улыбалась в камеру, говорила «да, конечно», «согласуем», а внутри всё время крутилась одна мысль: шесть лет. Шесть лет я ходила по одному и тому же кругу. «Не обращай внимания», «мама такая», «она переживает», «ну потерпи». И вот — итог.
На шестой день я поймала себя на том, что мне стало… тихо. Не хорошо. Не радостно. Просто тихо. Как будто из комнаты вынесли большой старый шкаф, который давил своим видом, и осталось пустое место. Страшно, но легче дышать.
На седьмой день Гриша позвонил.
— Настя, давай по-человечески, — голос у него был осторожный, как будто он разговаривает с собакой, которая может укусить. — Я приду. Вечером. Один.
Я посмотрела на Маринку. Она сидела за столом, листала ленту и по моему лицу поняла — «вот оно».
— Приходи, — сказала я в трубку. — Но без спектаклей.
— Я без, — быстро ответил он. — Просто поговорим.
Он пришёл ровно в семь. Без цветов, без еды, без попытки выглядеть «романтично». Зато с папкой документов. И я сразу всё поняла.
Маринка демонстративно ушла на балкон с книгой, но дверь оставила приоткрытой. Не из любопытства — из здравого смысла.
Гриша сел за стол, положил папку передо мной и начал так, будто мы на деловой встрече.
— Смотри. Нам надо это решить быстро. Чтобы не тянуть. Тут… ну, варианты.
— Какие варианты? — я не открыла папку. — Ты пришёл обсуждать отношения или делить имущество?
Он замялся, потом выбрал привычное — уход от прямого ответа.
— Настя, ну ты же понимаешь… всё равно придётся делить. Зачем нам суды, нервы?
— И какие «варианты» ты принёс? — я кивнула на папку.
Он открыл её, разложил листы.
— Вот. Ты оформляешь дарственную на свою долю на меня. А я тебе компенсирую. Частями. Ну… по возможности. Я не отказываюсь.
Я даже не сразу рассмеялась. Я просто сидела и смотрела на него, как на человека, который сейчас предложил мне обменять квартиру на лотерейный билет.
— То есть ты хочешь, чтобы я подарила тебе свою долю? — переспросила я медленно. — А ты мне потом… «по возможности»?
— Ну давай без слов «подарила». Это… оформление. Так проще.
— Проще кому? — я наклонилась вперёд. — Тебе? Твоей маме? Чтобы вы дальше жили в квартире, а я ждала, когда ты соизволишь «по возможности» отдать мои деньги?
Он вспыхнул.
— Ты не понимаешь! Мама там живёт. Ей нельзя стресс. У неё давление.
— У меня тоже давление, Гриша. Только мне никто не приносит папку с предложением «оформи и исчезни».
Он резко встал, прошёлся по комнате, как будто искал правильную интонацию.
— Хорошо. Тогда скажи, чего ты хочешь.
Я выдохнула. Сказать легко. Сделать — другое.
— Я хочу рыночную цену за свою долю. Либо вы выкупаете, либо я выставляю её на продажу.
Он остановился, будто его ударили.
— Ты с ума сошла? Кто купит долю? Это же не отдельная квартира.
— Пусть это станет вашей проблемой, — сказала я. — Вы же любите решать вопросы без меня. Вот и решайте.
— Настя, — он уже говорил нервно, быстро, — ты не понимаешь, что ты творишь. Это скандал. Это… грязь. Это суды. Ты хочешь вот так?
— Я хочу так, чтобы меня перестали считать глупой, — сказала я спокойно. — И чтобы мои деньги перестали уходить туда, куда вы решили.
Он смотрел на меня и впервые за много лет в его взгляде было не «люблю» и не «привык», а раздражение делового партнёра, которому ломают схему.
— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда будет официально. Юристы, заявление, оценка. Но ты потом не жалуйся, что мы сделали по закону.
— По закону — это хорошо, — кивнула я. — Только закон не умеет плакать словами «мама плачет», так что мне даже легче.
Он ушёл, хлопнув дверью так, будто это я виновата.
Маринка вошла с балкона, посмотрела на меня внимательно.
— Ну?
— Он принёс папку. Хотел, чтобы я всё оформила на него. «А он потом».
Маринка скривилась.
— «Потом» — это его религия. Ты держись.
Я держалась. Правда. Но через три дня на почту пришло письмо: адвокат от Гриши подал заявление о выделении долей и предложил выкупить мою часть… по цене, от которой у меня в горле стало горячо.
Сумма была настолько смешная, что даже обидно — не за деньги, а за то, что они всерьёз думают, будто я проглочу.
Я распечатала письмо, положила перед собой на стол и долго смотрела, как будто бумага должна объяснить мне, где именно я в своей жизни свернула не туда.
Маринка заглянула через плечо.
— Это что?
— Это они решили, что я соглашусь на копейки, — сказала я и вдруг почувствовала, как во мне поднимается спокойная, очень холодная злость. Не истерика. Не крик. А ясность.
Та самая ясность, от которой люди становятся опасными — потому что больше не надеются, не уговаривают и не ждут.
Я взяла телефон, открыла контакты и нашла номер юриста, который когда-то помогал моей подруге.
— Алло, — сказала я, когда мне ответили. — Мне нужен человек, который умеет разговаривать с такими, как мой бывший муж. И с его мамой тоже.
Я положила трубку, посмотрела в окно на вечерний двор, где кто-то выносил мусор, кто-то ругался из-за парковки, и жизнь шла дальше — без моих драм, как будто ничего не случилось. И в этом было что-то одновременно обидное и спасительное.
Гриша позвонил на следующий день после моего разговора с юристом. Не «прости», не «я был неправ». Он позвонил так, как звонят в колл-центр, когда хотят «закрыть вопрос».
— Настя, ты там что, адвоката уже наняла? — голос у него был ровный, но в этом ровном слышалось, как зубами скрипит.
— Да, — ответила я. — Ты же хотел «по закону». Я просто ускоряю тебе мечту.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — он повысил тон. — Это же… ну это же война.
— Это ты начал войну, когда решил, что мои деньги — это семейный ресурс твоей мамы, — сказала я. — Я просто перестала притворяться, что мне можно сесть на шею и ещё спросить, почему мне тяжело.
Он выдохнул, будто терпеливо объясняет ребёнку таблицу умножения.
— Слушай. Давай без психов. Мы можем договориться. Ну… нормально. Мама тоже готова. Она сказала… она сказала, что может вернуть часть.
— «Часть»? — я усмехнулась. — Какая щедрость. И когда? Когда ей станет удобно? В следующей жизни?
— Настя, не надо вот это… — он раздражённо щёлкнул языком. — Ты же понимаешь, что долю ты никому не продашь. Это неликвид. И вообще… кто захочет в квартиру, где живёт пожилая женщина?
— Я не знаю, кто захочет, — сказала я спокойно. — Но я знаю одно: я уже не хочу быть той, кто всё проглатывает, чтобы вам было уютно.
Гриша замолчал на секунду. И в этой паузе я прямо представила, как он стоит на кухне под маминым взглядом, держит телефон и ждёт, что я сейчас сдамся. Как обычно.
— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда увидимся в суде.
— Обязательно, — ответила я. — Только не забудь маме давление измерить. А то вдруг закон поднимет.
Я отключилась и впервые за много дней не почувствовала ни дрожи, ни паники. Просто пустоту — и ясность.
Юрист оказался не «злобным мужиком в костюме», как я раньше представляла. Обычная женщина, Светлана Сергеевна. Строгая стрижка, тихий голос, взгляд как у врача, который видел слишком много чужих ошибок и больше ничему не удивляется.
Она выслушала меня, не перебивая. Потом положила ручку на стол и сказала:
— Первое. Их предложение по выкупу — смех. Второе. Вы имеете право продать долю третьему лицу, соблюдая процедуру уведомления. И третье. Вам нужно перестать думать о «как правильно по-человечески». По-человечески с вами уже не будет.
Я кивнула. Я это уже чувствовала, просто не хотела признавать.
— Я не хочу мстить, — сказала я.
— Тогда не называйте это местью, — спокойно ответила Светлана Сергеевна. — Называйте это защитой. Ваша задача — выйти из ситуации с минимальными потерями. У них задача — оставить всё себе. Конфликт интересов очевиден.
Я вышла от неё с папкой и ощущением, что внутри у меня наконец появился позвоночник. Не из злости даже — из усталости быть удобной.
Вечером я отправила Грише уведомление о намерении продать долю. Всё официально. С описью. С датами. С тем самым сухим языком, который Анжела Викторовна называла «бумажками», пока бумаги работали в её пользу.
На следующий день позвонила свекровь. Сама. И это было уже интересно.
— Настя, — сказала она сладким голосом, от которого у меня автоматически напряглись плечи. — Я слышала, ты решила продать долю.
— Решила, — ответила я. — А вы решили наконец меня услышать?
— Не надо так, — она сразу перешла на назидательный тон. — Ты сейчас на эмоциях. Женщинам в твоём возрасте свойственно… ну, понимаешь. Вы всё драматизируете.
Я сжала телефон сильнее. «В твоём возрасте». Словно мне восемнадцать и я истерю из-за плохой оценки.
— Анжела Викторовна, — сказала я медленно, — вы можете говорить по делу? У меня нет желания слушать лекции о моей психике.
Она фыркнула, как будто я сказала что-то неприличное.
— По делу. Если ты будешь продавать долю чужим, ты испортишь жизнь не только Грише. Ты испортишь жизнь мне. А я, между прочим, тебе ничего плохого не сделала.
— Ничего? — я даже рассмеялась. — Вы серьёзно?
— Настя, я всегда хотела, чтобы у сына была хорошая семья, — продолжала она, не замечая моего смеха. — А ты… ты вместо благодарности — нож в спину.
— Нож в спину — это когда вы обсуждаете со своим сыном, как вытянуть из меня «всю сумму», — сказала я. — Я не нож. Я просто перестала быть ковриком.
— Ты пожалеешь, — голос стал ледяным. — В нашем городе все друг друга знают. Ты думаешь, тебе будет легко после такого?
— А вы думаете, мне было легко до этого? — спросила я. — Всё, разговор окончен.
Я сбросила. И вот тут меня впервые реально затрясло. Не от страха — от осознания: они готовы давить до конца. Они не понимают «нет». Для них «нет» — это просто этап торга.
Маринка, увидев меня, только сказала:
— Пошла тяжёлая артиллерия?
— Да, — ответила я. — Похоже, дальше будет грязно.
Грязно стало через неделю.
Мне позвонила бухгалтер из нашей компании.
— Настя, привет… слушай, тут странный запрос пришёл. На справку о доходах. И на подтверждение твоей должности. От какого-то… юриста.
Я застыла.
— Какого юриста?
Она назвала фамилию. Я узнала её сразу — фамилия была в письме от адвоката Гриши.
— Ничего не выдавайте, — сказала я. — Это неправомерно. Я сама разберусь.
Я положила трубку и почувствовала, как под кожей начинает шевелиться настоящая ярость. То есть они полезли в мою работу. Они решили меня прижать: показать, что могут сунуть нос куда угодно.
Я набрала Светлану Сергеевну.
— Это давление, — сказала она после минуты тишины. — Они пытаются собрать информацию, чтобы потом в суде давить: «у неё высокая зарплата, ей не нужно». Классика. Мы это отобьём. Но вам нужно быть готовой, что они будут играть грязно.
— Я уже готова, — ответила я. И сама себе не поверила: голос звучал ровно.
В тот же вечер Гриша снова пришёл к Маринке. Без предупреждения. Просто позвонил в домофон.
Маринка посмотрела на меня, как на пациента.
— Открывать?
— Открой, — сказала я. — Пусть скажет, что хотел.
Он вошёл — и я сразу увидела: не мириться. Давить. У него было лицо человека, которому пообещали приз.
— Настя, — начал он, не снимая куртку, — ты зря это всё затеваешь. Ты не выиграешь.
— Угрожаешь? — спросила я.
— Предупреждаю, — поправил он. — Мама в шоке. Ей плохо. Она реально… она не спит.
— А я, по-твоему, сплю? — я наклонила голову. — Гриша, ты пришёл что-то конкретное предложить или просто принести мне очередную порцию «мама страдает»?
Он напрягся.
— Хорошо. Конкретно. Мы готовы выкупить твою долю. Но по нашей оценке.
— По вашей оценке — это те копейки, которые вы мне прислали? — я улыбнулась, но внутри всё горело. — Ты серьёзно пришёл торговаться, будто я на рынке?
— Это реальная цена, — упрямо сказал он.
— Нет, — спокойно ответила я. — Это цена вашего презрения.
Он шагнул ближе.
— Ты же понимаешь, что если ты продашь долю чужому, жить там станет невозможно. Мама не выдержит. И мне тоже будет ад. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы вы наконец поняли: вы не имеете права жить за мой счёт, — сказала я. — А если вам будет ад — значит, вы сами его построили. Своими руками.
Маринка кашлянула с балкона. Мол, держись. Она не вмешивалась, но была рядом — и это давало мне силы.
Гриша вдруг сменил тон. С раздражённого — на усталый.
— Настя, ну скажи честно… тебе правда не жалко? Шесть лет. Мы же… ну были же.
Я почувствовала, как внутри на секунду шевельнулась слабость. Потому что да, были. Были вечера на кухне, когда мы смеялись. Были поездки. Были моменты, когда он держал меня за руку так, будто я — его дом.
Но потом я вспомнила утро, когда он посмотрел на меня как на пыль. И вспомнила, как он не извинился.
— Мне жалко себя, — сказала я. — Ту, которая шесть лет доказывала твоей маме, что имеет право существовать. И тебе — что я не обязана быть удобной.
Он молчал. Потом резко выдохнул.
— Ладно. Делай что хочешь.
И ушёл.
Через две недели у меня появился покупатель.
Павел Борисович. Предприниматель. Не молодой, но бодрый, с глазами человека, который любит риск, потому что умеет его считать.
Мы встретились в кофейне у метро. Он пришёл с папкой и двумя юристами по видеосвязи — у него, оказывается, всё было поставлено как бизнес.
Он пролистал документы, поднял на меня взгляд.
— Ситуация не сахар, — сказал он. — Доля в квартире, где живёт свекровь бывшего. Это весело.
— Весело, — подтвердила я.
Он усмехнулся.
— Я люблю весёлое. И район мне нужен. Я беру. Но вы должны понимать: после сделки они будут беситься. Очень.
— Пусть, — сказала я. — Я больше не хочу участвовать в их спектакле.
Мы оформили всё быстро. Законно. С уведомлениями. С подписанными бумагами. С той самой сухой процедурой, от которой у Анжелы Викторовны всегда начиналась мигрень.
Когда деньги пришли на счёт, я смотрела на цифры и не испытывала радости. Только облегчение — как будто я наконец сняла с себя чужой груз.
Гриша позвонил на следующий день. Голос у него дрожал.
— Ты… ты продала?
— Продала, — ответила я.
— Кому?!
— Третьему лицу. Всё по закону.
— Ты понимаешь, что ты наделала?! — он почти закричал. — Это… это вообще… мама…
— Мама справится, — сказала я. — Она же сильная. Она же умеет «решать вопросы».
Он замолчал. Потом тихо, почти шёпотом:
— Ты мстишь.
— Нет, — ответила я. — Я просто вышла из вашей системы. А вы теперь живите в ней сами.
Я положила трубку и почувствовала, как в груди впервые за долгое время стало свободно.
Прошло два месяца.
Я сняла квартиру рядом с парком. Простую, без дизайнерских ремонтов, но свою. У меня были ключи, на которые никто не претендовал. У меня был чай на кухне, который никто не пил «потому что не такой». У меня была тишина, в которой не слышалось чужого контроля.
И вот однажды я встретила Анжелу Викторовну в магазине. Она катала тележку и выглядела так, будто её мир пошёл трещинами: губы поджаты, глаза злые.
Увидев меня, она замерла. Потом резко подошла, почти вплотную.
— Довольна? — прошипела она. — Этот твой новый… совладелец… он устроил нам ад. Он требует порядок, он требует, чтобы я… чтобы я убиралась в коридоре! Говорит, общие зоны — общие обязанности!
Я слушала и вдруг поняла: вот оно. То, чего она боялась. Не чужого мужчины. Не суда. А того, что теперь правила работают и на неё тоже.
— Так помогайте семье, Анжела Викторовна, — сказала я спокойно. — Невестка же должна помогать свекрови. Помните?
Она побелела.
— Ты… ты злая.
— Нет, — я посмотрела ей в глаза. — Я просто больше не ваша.
Она хотела что-то сказать, но слова не пошли. Только злобный вдох, как у человека, который всю жизнь управлял, а теперь внезапно потерял рычаг.
Я развернулась и пошла к кассам. И по дороге поймала себя на странной мысли: мне не хочется её добивать. Мне даже не хочется торжествовать. Мне хочется жить.
На выходе телефон завибрировал. Сообщение от Гриши.
«Настя. Нам надо поговорить. Серьёзно. Это уже не про долю».
Я остановилась на секунду. Сердце дёрнулось.
Не про долю?
Я посмотрела на экран и вдруг поняла: моя жизнь наконец стала моей. И если он сейчас принесёт что-то новое — это уже не будет той же игры. Теперь я умею говорить «нет». Теперь я умею выбирать.
Я убрала телефон в карман и вышла на улицу.
Вечер был холодный, прозрачный. Машины шли по мокрому асфальту, люди торопились домой, и никому не было дела до моей драмы.
И это было прекрасно.
Конец.