— Ты моя жена, значит и квартира — тоже моя. Поняла? — Сергей сказал это так буднично, будто обсуждал, какие лампочки купить в коридор.
Ксения даже не сразу повернулась. Она стояла у раковины, в руке — губка, на столешнице — тарелки после очередного «мы на минуточку», а на полу — следы чужих тапок, которые никогда не находили дорогу к коврику у двери. Вода в кране текла тонкой струйкой и раздражала сильнее, чем голос мужа.
— Повтори, — спокойно попросила она. И сама удивилась: голос ровный, будто это не про её жизнь.
Сергей поправил ворот футболки и посмотрел так, как смотрят на человека, который «не так понял» шутку.
— Я сказал: ты — моя жена. Мы семья. А семья — это общее. Тут всё общее. Ты чего упёрлась?
Ксения выжала губку так, что вода капнула на кафель.
— Общее — это когда двое решают вместе, Серёж. А у нас «общее» — это когда твоя родня тут живёт, ест, спорит, трогает мои вещи, а я, как бесплатное приложение к кухне, всё разгребаю.
Он вздохнул, как мученик.
— Опять начинаешь. Мама приедет к обеду. С тётей Любой. И дядя Валера тоже, он в городе по делам. Ты же знаешь, они ненадолго.
— У тебя весь род «ненадолго». Шесть лет уже — сплошное «ненадолго». У меня даже в календаре: понедельник — работа, вторник — стирка, среда — «ненадолго» твоих.
Сергей вяло усмехнулся.
— Ну и что? Это же близкие.
— Мне кто близкий? — Ксения повернулась наконец и посмотрела прямо. — Ты? Или твоя мама, которая в прошлый раз открыла мой шкаф и сказала: «Ой, а что это у тебя тут такое…» — и достала бельё, будто проверяла качество ткани?
Сергей махнул рукой и ушёл в ванную. Дверца зеркального шкафчика хлопнула так, будто в квартире ещё кто-то живёт, кроме них двоих, и этому кому-то постоянно мешают.
Ксения осталась на кухне одна. Квартира — её, до брака, с ипотекой, которую она закрывала с бабушкиной помощью и собственной упёртостью. Но ощущение было такое, будто она давно снимает здесь угол — в собственных стенах.
На подоконнике чахла зелень в пластиковом горшке. Она её посадила «для уюта», а теперь забывала поливать, потому что уюта не было. Был режим: встречай, готовь, слушай, улыбайся, убирай. Сколько раз она ловила себя на мысли, что боится звонка в дверь сильнее, чем звонка от начальства.
Она вытерла стол. Потом остановилась. Посмотрела на чистую тряпку в руке и подумала: а зачем? Они всё равно придут. Они всегда приходят. И после них всегда остаётся ощущение, будто тебя потоптали и ещё сделали замечание, что ты не слишком гостеприимна.
В половине двенадцатого раздался звонок. Длинный, уверенный. Не «извините, можно?», а «мы здесь, принимай».
Ксения открыла.
Елена Петровна вошла первой — в пальто, в котором легко можно было хоронить чужую совесть, и с выражением лица «я сюда не прошу, я имею право». За ней — тётя Люба, пахнущая дешёвыми духами и обидой на всех подряд, а сзади — дядя Валера, уже заранее весёлый.
— Ну здравствуй, хозяюшка, — протянула свекровь, оглядывая прихожую так, будто проверяла, не поменялась ли расстановка мебели без её разрешения. — А что это у тебя обувь не по парам стоит? Вот у Серёжи с детства порядок был.
Ксения кивнула, улыбнулась уголком губ и сказала:
— Добрый день. Обед сегодня на вас. В морозилке котлеты. Картошка — в ящике. Сковородки там же.
В прихожей на секунду стало тихо, как в лифте, когда застрял между этажами.
— На нас? — Елена Петровна приподняла подбородок. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Ксения, — вмешалась тётя Люба, уже поджав губы, — ты чего такая колючая? Мы же как люди пришли. С дороги.
— Как люди — это когда предупреждают. И когда после себя не оставляют кухню так, будто там сняли кино про выживание.
Дядя Валера хохотнул, как будто ему понравилось, что «сноха оживилась», но свекровь не смеялась.
— Ты тут не командуй. Мы семья. Мы к сыну приехали.
— Сын у себя в офисе. А вы — в моей квартире, — спокойно уточнила Ксения. — Разница небольшая, но важная.
Елена Петровна побледнела, но быстро взяла себя в руки — она умела выглядеть жертвой в любых декорациях.
— Милая моя, — голос стал сладким и вязким, — ты, видимо, устала. Но ты подумай, что ты говоришь. Мы тебя приняли. Мы тебя в дом впустили. А теперь ты… вот так?
Ксения облокотилась на дверной косяк кухни и посмотрела на свекровь внимательно, будто впервые.
— Вы меня «впустили» в дом, который я купила сама? Это интересно. А ещё интереснее, что вы шесть лет приходили сюда как в столовую: поели, покритиковали, ушли. И каждый раз Сергей после этого говорил: «Ну потерпи, мама у меня такая».
Тётя Люба уже прошмыгнула на кухню, открыла шкафчик и, не стесняясь, заглянула внутрь.
— А чай где у тебя? — крикнула она оттуда, будто хозяйка тут — она.
— Там же, где и совесть у некоторых, — не повышая голоса ответила Ксения. — Ищите.
— Ты что себе позволяешь?! — взорвалась Елена Петровна. — Это квартира моего сына! Он тут живёт! Он мужчина! Он глава семьи!
— Глава семьи? — Ксения усмехнулась. — Глава семьи сейчас не дома. И, кстати, квартира оформлена на меня. До брака. Документы показать? Или вы и так знаете, но вам удобнее забыть?
Свекровь застыла, как человек, которого поймали на мелком, но очень привычном вранье.
— Серёжа мне говорил…
— Серёжа вам много чего говорил, — перебила Ксения. — Например, что я «не против», когда вы приезжаете. Или что мне «в радость», когда вы тут устраиваете пир на весь подъезд. Простите, не пир — ярмарку тщеславия.
Дядя Валера покашлял, почувствовав, что шутки закончились.
— Ладно, девки, — попытался он разрядить, — давайте без этого. Мы по-родственному.
— По-родственному — это когда не шарятся в чужих шкафах, — Ксения посмотрела на тётю Любу, которая уже держала в руках банку с крупой, будто проверяла срок годности. — Положите на место.
Тётя Люба фыркнула, но банку поставила.
Сергей пришёл к вечеру. Два пакета из магазина: огурцы, пиво, вафли. Как всегда — он приносил еду, которая не требует готовки, и считал это вкладом в семью.
Вид у него был такой, будто он уже получил жалобу от мамы по телефону и заранее приготовил лицо «меня пилят две женщины, а я между ними как святой».
— Что ты творишь? — с порога. — Мама плачет. Говорит, ты её унизила.
Ксения не стала оправдываться. Она просто поставила на стол его пакеты и села напротив.
— Сергей, твоя мама плачет каждый раз, когда кто-то не делает так, как она хочет. Это не трагедия. Это инструмент.
Он дернулся.
— Ты сейчас про мою мать так?
— Я сейчас про реальность так.
Сергей открыл пиво, сделал глоток, будто это лекарство.
— Послушай, ну ты же могла… мягче. Они пожилые. У них свои привычки.
— А у меня, видимо, привычка — обслуживать? — Ксения наклонила голову. — Я шесть лет встаю по выходным не потому, что хочу, а потому что кто-то «по пути заедет». Я шесть лет слышу, что я неправильно готовлю, неправильно одеваюсь, неправильно живу. А ты стоишь рядом и делаешь вид, что это нормально.
— Это семья, — упрямо сказал он. — Так живут все.
— Все — это кто? Твоя мама и тётя Люба?
Сергей побледнел.
— Ты реально стала какая-то… неадекватная. Может, тебе поговорить с врачом? У тебя нервное.
Ксения замолчала. Внутри что-то щёлкнуло — негромко, но окончательно. Так ломается тонкая пластиковая деталь: не видно, но потом ничего не держится.
Она встала, подошла к окну. За стеклом мигали окна соседнего дома, там кто-то ругался, кто-то смеялся. Обычная жизнь, где люди хотя бы знают, кто с кем живёт и на каких условиях.
— Ты сейчас правда это сказал? — спросила она, не оборачиваясь.
Сергей промолчал. Пил пиво, смотрел в телефон. Он умел молчать так, будто это не трусость, а мудрость.
Ксения повернулась.
— Слушай внимательно. Если ты считаешь, что тут всё твоё, то ты — не муж. Ты — квартирант с претензией. И тебе лучше уйти. Сейчас. Пока мы ещё можем разговаривать без полиции.
— Ты меня выгоняешь? — он вскинул брови, изображая обиду. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Я понимаю только одно: в этой квартире меня давно нет. Тут есть повар, уборщица, психолог для твоей мамы, терпила для твоих родственников. А Ксения — где-то за плинтусом. И мне надо её вернуть.
Сергей встал резко.
— Я вернусь, когда ты остынешь. И мы нормально поговорим.
— Лучше не возвращайся, — сказала она тихо. — Мне впервые за долгое время стало… свободнее.
Он хлопнул дверью в прихожей. Не театрально, но зло. Как человек, который уверен, что его сейчас побегут догонять.
Ксения не побежала.
Она села на диван. Тишина была такой плотной, что даже холодильник казался осторожным. Она вдруг поймала себя на странной мысли: я не виновата. Не виновата, что устала. Не виновата, что не хочу жить в проходном дворе.
На кухне стояла сковородка, которую свекровь так и не взяла в руки. Ксения посмотрела на неё и впервые за день рассмеялась — коротко, хрипло, будто смех вырвался из места, которое давно сдавили.
— Ну что, — сказала она сама себе, — приготовим ужин только для меня?
Неделя прошла тихо. Без звонков, без визитов, без «мы на пять минут». Ксения отвыкала от того, что не надо держать в голове десять бытовых сценариев. Она приходила с работы и не слышала чужих голосов. Снимала обувь и не натыкалась на чужие пакеты. Впервые за много лет квартира стала напоминать дом, а не приёмный пункт для родни.
На седьмой день пришло сообщение от Сергея.
«Я подал на раздел имущества. Надо поговорить».
Ксения сначала почувствовала злость — горячую, почти весёлую. Потом — страх: юридический холодок, который появляется, когда понимаешь, что тебя сейчас будут раскладывать по бумажкам. А потом она сделала себе кофе и долго смотрела на кружку, как на доказательство того, что она ещё в состоянии принимать решения.
— Ну конечно, — сказала она вслух. — Сначала ты приносишь в дом свои тапки и маму, а потом вспоминаешь, что у меня тут телевизор хороший. И диван. И вообще — «мы же семья».
Она написала знакомой юристке Татьяне — той самой, которая пережила несколько разводов и каждый раз выходила из суда так, будто выиграла не процесс, а войну.
Татьяна перезвонила сразу.
— Ну? — голос у неё был бодрый, как у человека, который любит чужие чужие драмы, потому что умеет превращать их в документы. — Ты наконец-то дала им всем понять, что ты не обслуживающий персонал?
— Сергей решил, что квартира тоже его, — коротко сказала Ксения. — И теперь идёт в суд.
— Квартира на тебя оформлена до брака?
— Да.
— Отлично. Тогда он будет метить на технику, мебель и твою нервную систему. Нервную систему мы не отдаём. Слушай меня: ничего не подписывай, не обсуждай «по-человечески» на кухне, не верь слезам.
Ксения горько усмехнулась.
— Слезам Елены Петровны?
— Любым. Особенно мужским. Они самые убедительные, когда человеку надо получить половину чужого.
В воскресенье в дверь позвонили. Ксения открыла — и увидела делегацию, как из плохой комедии: Сергей с папкой, Елена Петровна в костюме «я жертва обстоятельств», и какой-то мелкий мужчина в сером, похожий на человека, который разговаривает только словами «в соответствии» и «поскольку».
— Ксения Владимировна, — начал серый мужчина, не глядя в глаза, — я представляю интересы Сергея Викторовича. Мы пришли обсудить возможность урегулирования вопроса…
— Проходите, — перебила Ксения. — Только обувь снимайте. У нас тут чисто. Пока.
Они расселись за столом. Сергей нервно вертел ручку. Елена Петровна встала у окна — театрально, так, чтобы её профиль видел весь подъезд, если бы подъезд вдруг оказался зрительным залом.
— Ксюш, — начал Сергей голосом обиженного подростка, — я не хочу войны. Но по справедливости: я тут жил. Я вкладывался. Мы покупали технику. Ты же не будешь отрицать?
Ксения медленно положила телефон на стол экраном вниз.
— Ты вкладывался? — переспросила она. — Сергей, ты «вкладывался» тем, что терпел у себя дома собственную мать? Или тем, что покупал пиво и вафли?
Серый мужчина кашлянул:
— Движимое имущество, приобретённое в браке…
— Забирайте, — сказала Ксения. — Телевизор — пожалуйста. Хотите — прямо сейчас. Только сами выносите. Я его и так вижу чаще, чем тебя видела последние годы.
Елена Петровна резко повернулась от окна.
— Ты с ума сошла! — голос звенел. — Мы тебя приняли! Ты была нам как родная! А теперь сына моего выставляешь! Ты что за человек?
Ксения посмотрела на неё устало, но внимательно, будто наконец решила рассмотреть лицо без привычной вежливой дымки.
— Я человек, который шесть лет жил в режиме «терпи». И знаете, что самое смешное? Я долго верила, что если буду тихой и удобной, меня хоть раз спросят: «Ксения, тебе нормально?» Но вы ни разу не спросили. Вы только брали.
— Да как ты смеешь! — Елена Петровна шагнула ближе. — Это семья! Ты обязана!
— Я никому не обязана, — тихо сказала Ксения. — Кроме себя. И вот сегодня я наконец это поняла.
Сергей вскочил, уже не играя в «мирно поговорить».
— Значит так. Если ты не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Я пойду до конца. Я не один.
Ксения усмехнулась.
— А сколько вас будет? Ты, мама и ваш серый господин? Хорошо. До конца — так до конца.
И тут в её телефон снова пришло уведомление. Сообщение от незнакомого номера.
«Ксения, это Антон. Мне надо с вами поговорить. Срочно. Они вам не всё сказали».
Ксения подняла глаза на Сергея. На его мать. На серого мужчину с папкой. И впервые за весь этот разговор почувствовала не усталость, а холодное, ясное внимание — как перед резким поворотом на трассе, когда ты уже понимаешь: дальше будет по-настоящему.
Она аккуратно взяла телефон, не торопясь.
— Похоже, — сказала она спокойно, — разговор у нас только начинается.
Антон позвонил через минуту после сообщения — не «можно ли», не «простите за беспокойство», а сразу, как человек, который больше не готов ждать, пока кто-то опять сделает вид, что «так получилось».
— Ксения? Это Антон. Я сейчас на улице. У вашего подъезда. Можно подняться?
Ксения посмотрела на Сергея. На Елену Петровну. На серого «представителя интересов», который уже начал складывать бумажки в папку, будто ставил точку.
— Поднимайся, — сказала она в трубку. И добавила громче, уже для всех: — А вы пока не уходите. Раз уж пришли «мирно», посидите ещё минут десять. У нас тут… будет интересное приложение к вашей папке.
Сергей прищурился.
— Кто это?
— Твой сын, — спокойно ответила Ксения. — От первого брака. Ты же помнишь, что он существует?
Елена Петровна вздрогнула, будто её укололи.
— Антон? — переспросила она, и голос сразу стал не таким уверенным. — Зачем он здесь?
Ксения не ответила. Она пошла в прихожую, открыла домофон и, пока лифт поднимался, почувствовала, как в груди поднимается странная смесь: злость, облегчение и то самое одиночество, которое неделю назад было острым, а теперь стало похоже на крепкую, полезную пустоту. В этой пустоте наконец можно было дышать.
Дверь открылась. На пороге стоял Антон — высокий, в тёмной куртке, без истерики в глазах. Не герой, не спасатель. Просто взрослый мужчина, у которого внутри, видимо, давно копилась своя правда.
— Здравствуйте, — сказал он Ксении. Потом посмотрел через её плечо в кухню. — Ого. Весь состав.
— Проходи, — кивнула она. — Тут как раз обсуждают, как делить мою жизнь на части.
Антон вошёл и снял обувь аккуратно, не пнув чужие ботинки, не оставив грязный след. Ксения отметила это автоматически, как бытовой рефлекс: человек уважает пространство. В отличие от.
На кухне Сергей поднялся, будто на него направили камеру.
— Ты что тут делаешь?
— Приехал поговорить, — Антон сел, не спрашивая разрешения, но и не захватывая территорию. — Я в курсе, что ты пошёл в суд. И решил, что это нормальная идея.
Серый мужчина кашлянул, пытаясь вернуть разговор в рамки «в соответствии».
— Простите, вы кто именно?
Антон повернулся к нему и холодно улыбнулся.
— Сын Сергея. И, если вы продолжите тут изображать юриста, я попрошу показать удостоверение и доверенность. У нас же всё «по процедуре», да?
Серый мужчина замялся. Елена Петровна резко поправила брошь на груди — огромную, как упрямство.
— Антоша, — протянула она ласково, слишком ласково. — Ты зачем приехал? Мы же по-хорошему…
— По-хорошему? — Антон медленно перевёл взгляд на неё. — Бабушка, по-хорошему — это когда вы не доводите людей до суда. И не прикрываетесь возрастом, чтобы хамить. Я вам это могу повторить медленно, если надо.
Сергей ударил ладонью по столу.
— Хватит! Ты не имеешь права так говорить с моей матерью!
Ксения резко подняла руку — не как учительница, а как человек, который устал слушать шум вместо смысла.
— Сергей, молчи. Хоть раз. Просто молчи и послушай. А то ты снова начнёшь играть роль «между двух огней», хотя ты давно не между. Ты всегда на одной стороне.
Сергей побледнел, но сел.
Антон достал телефон, открыл заметки и положил рядом, будто это не гаджет, а нож на кухонной доске — вещь простая, но опасная.
— Я коротко, — сказал он. — Ксения, вы знаете, что ваш муж уже месяц снимает квартиру?
Сергей дёрнулся.
— Что за бред?!
— Не бред, — Антон не повысил голос. — Я видел договор. Мне прислали. Точнее, мне случайно попало в руки, потому что папа не умеет удалять сообщения, а его новая девушка слишком уверена, что никто не полезет в чужой телефон. Ошиблись.
Елена Петровна схватилась за столешницу, как будто её качнуло.
— Какая девушка?..
Ксения почувствовала, как внутри что-то холодеет, но не ломается. Ломалось раньше. Сейчас — просто стало ясно.
— Сергей, — тихо спросила она, — это правда?
Он посмотрел в сторону, как всегда, когда правда неудобна.
— Это… не так. Всё не так.
— Люблю эту фразу, — Антон усмехнулся. — «Всё не так». Обычно после неё оказывается, что всё именно так, только ещё хуже.
Ксения медленно вдохнула.
— И как зовут твою «не так»?
Сергей резко поднял глаза.
— Это вообще не ваше дело!
Ксения улыбнулась — коротко, сухо. И в этой улыбке не было ни одной просьбы.
— Моё дело — всё, что ты делал в моём доме, пока называл меня женой, — сказала она. — Моё дело — твоё враньё, потому что оно залезло сюда без тапочек. Как твоя родня.
Антон откинулся на спинку стула.
— Там не только девушка, — продолжил он. — Там ещё одна история. Папа подписал бумагу. Нотариальную. Он взял у вас деньги?
Ксения замерла.
— Какие деньги?
Сергей резко встал.
— Антон, заткнись.
Антон посмотрел на него долго, спокойно, как на человека, который уже проиграл, но пытается орать на судью.
— Ты сам всё сделал, пап. Я просто перестал участвовать в твоей лжи.
Ксения повернулась к Сергею.
— Какие деньги? — повторила она. — И не делай вид, что не слышишь. Я шесть лет слышала всех, кроме себя. Хватит.
Сергей сглотнул. Потом выдохнул, будто решал: падать лицом сейчас или ещё немного потянуть.
— Я… взял. Немного.
— Немного — это сколько? — Ксения ощутила, как ногти впиваются в ладонь.
Елена Петровна тут же вмешалась, с привычным пафосом спасательницы.
— Ксения, это семейное! Не при Антоне! Ты пойми, Серёже надо было… там на работе…
Антон тихо засмеялся.
— Бабушка, вы даже сейчас не можете не вставить своё «надо было». Вам не надоело?
Сергей стиснул зубы.
— Я взял двести тысяч. На время. Потом хотел вернуть.
Ксения кивнула, будто услышала цену на картошку.
— Двести тысяч — это «на время». А не возвращал потому что…?
Сергей сорвался:
— Потому что ты бы устроила скандал! Ты же всегда начинаешь!
Ксения медленно поднялась из-за стола. В комнате стало тесно.
— Я начинала? — переспросила она. — Сергей, я шесть лет молчала. Это ты начинал. Сначала — «потерпи». Потом — «мама у меня такая». Потом — «это же семья». А теперь — «квартира моя». И, оказывается, ещё и деньги мои «на время».
Антон наклонился вперёд.
— Он взял не только у вас, — сказал он. — Он ещё брал кредит. На себя. Под предлогом ремонта. А ремонт — это та самая квартира, которую он снимает с женщиной. Там мебель, техника… И, пап, ты не поверишь, но я видел чек на диван. Он дороже, чем твоя совесть.
Сергей ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки.
— Хватит! Я не обязан перед вами отчитываться!
— Передо мной — нет, — спокойно сказал Антон. — Я давно с тобой всё понял. А перед Ксенией — обязан. Ты с ней жил. Ты её ресурсами пользовался. Ты ей врал.
Елена Петровна резко повернулась к Ксении, и глаза у неё стали мокрыми — не от боли, а от злости, что сценарий рушится.
— Это всё из-за тебя! — почти шипела она. — Ты его довела! Ты холодная! Ты… ты…
Ксения подошла ближе и сказала тихо, чтобы слышала только свекровь:
— Я его не доводила. Я просто перестала быть удобной. А вам удобные нужны. Вы без этого не умеете.
Свекровь открыла рот — и закрыла. Впервые за много лет у неё закончились слова.
Серый мужчина быстро поднялся, засуетился, начал собирать бумаги.
— Я, пожалуй, оставлю вас… семейный конфликт… — пробормотал он.
— Конечно, — кивнула Ксения. — И не забудьте по дороге найти себе другую работу. У вас лицо человека, который сам не верит в то, что говорит.
Он ушёл почти бегом.
Сергей остался. И внезапно стал каким-то маленьким — не физически, а по сути. Ксения смотрела на него и видела, как он всю жизнь прятался за чужими фразами: мама сказала, так принято, все живут.
— Так, — сказала она ровно. — Теперь слушай внимательно. Суд будет. И ты туда пойдёшь. Но уже не как человек, который «имеет право». А как человек, который будет объяснять, почему брал деньги, почему жил на два дома и почему прикрывался матерью.
— Ты хочешь меня уничтожить? — прошипел Сергей.
Ксения удивилась: он правда считал, что это про месть.
— Нет, — ответила она. — Я хочу, чтобы ты наконец-то почувствовал последствия. Это не уничтожение. Это взрослая жизнь.
Елена Петровна вдруг вскочила, словно вспомнила, что умеет играть спектакль.
— Я не позволю! — закричала она. — Ты думаешь, я не знаю, как такие, как ты, делают? Вы мужиков доводите, а потом всё забираете! Я в суде такое расскажу…
Антон спокойно поднял телефон.
— Бабушка, вы хотите рассказать? Расскажите. Только учтите: я тоже расскажу. Как вы приходили без предупреждения. Как вы говорили Ксении, что «бездетная — не женщина». Как вы называли её «чужой». У меня память хорошая.
Елена Петровна осела на стул.
Ксения почувствовала усталость. Но не ту, когда хочется лечь и исчезнуть. А ту, когда работа сделана наполовину, и надо довести до конца, иначе всё вернётся.
— Сергей, — сказала она, — ты заберёшь свои вещи завтра. В присутствии свидетеля. Антон может быть. Или участковый. Мне всё равно.
— Ты не имеешь права! — Сергей почти сорвался на визг.
Ксения подошла к коридору, открыла шкаф, достала папку с документами и положила на стол с таким звуком, будто поставила точку в предложении.
— Имею. Это мой дом. А ты тут больше не хозяин и даже не гость. Ты — человек, который слишком долго считал, что ему всё должны.
Сергей смотрел на папку, как на вещь, которая внезапно стала тяжелее, чем он ожидал.
— Ксения… — голос у него вдруг стал тише. — Ну давай… поговорим. Без Антона. Без мамы. Мы же можем…
— Не можем, — отрезала она. — Потому что «мы» у тебя было только когда удобно. А когда неудобно — ты прятался. За мамой. За бумажками. За словами «всё общее». А теперь у тебя будет только то, что ты реально заработал. И то — если сумеешь доказать.
Антон поднялся.
— Я могу завтра прийти, — сказал он Ксении. — И если надо — в суд. У меня есть переписки, фото, документы. Я не хочу, чтобы вы думали, что вы одна.
Ксения кивнула, и вдруг почувствовала, как в горле подступает что-то тёплое. Но она не дала этому превратиться в слёзы. Слёзы она оставит потом, когда будет безопасно.
Сергей вдруг резко схватил куртку.
— Вы все против меня, да? — бросил он. — Отлично. Я вам устрою.
Он вышел, хлопнув дверью. На этот раз — театрально. Как будто ещё верил, что громкость заменяет правоту.
Елена Петровна осталась. Сидела, сжав губы, и вдруг сказала очень тихо, почти по-человечески:
— Он же пропадёт.
Ксения посмотрела на неё спокойно.
— Он не пропадёт. Он просто впервые останется без тех, кто за него делает жизнь. Вы за него делали — по-своему. Я делала — по-своему. Теперь пусть попробует сам.
Елена Петровна поднялась, поправила брошь, как броню.
— Ты всё равно пожалеешь, — сказала она уже привычным, злым голосом. — Одна останешься.
Ксения открыла входную дверь.
— Я уже одна, — ответила она. — Только раньше я была одна с толпой вокруг. А теперь — одна с собой. И это, знаете, гораздо тише.
Свекровь ушла, не оглядываясь.
Когда дверь закрылась, Ксения прислонилась к стене. На секунду она почувствовала пустоту. Потом — лёгкость. Пугающую, но честную. Она прошла на кухню, села за стол и впервые за долгое время услышала собственные мысли, без чужих голосов.
Антон стоял у окна, смотрел вниз.
— Простите, что так, — сказал он. — Я мог раньше…
— Не мог, — перебила Ксения. — Ты был ребёнком в их системе. Ты выбрался и вернулся — это уже много.
Он кивнул.
— Вам правда не страшно?
Ксения улыбнулась уголком губ.
— Страшно. Но я наконец-то знаю, чего боюсь. Раньше я боялась всего: звонка, визита, их недовольства. А теперь я боюсь только одного — снова предать себя.
На следующий день Сергей пришёл за вещами. Один. Без мамы, без серого мужчины. Видимо, даже ему стало ясно, что сегодняшняя роль — не «победитель», а «собирай остатки».
Антон был рядом — молча, спокойно, как охранник здравого смысла.
Сергей ходил по комнатам и пытался шутить.
— Ну что, вот и всё, да?
Ксения стояла в коридоре.
— Да.
Он остановился у двери спальни, будто хотел сказать что-то важное. Потом выдавил:
— Я… правда не хотел так.
Ксения посмотрела на него и вдруг поняла: он даже сейчас не понимает. Не потому что злой. А потому что пустой. Внутри — набор оправданий и привычек.
— Сергей, — сказала она. — Ты не хотел плохо. Ты хотел удобно. А это хуже.
Он взял пакеты и пошёл к выходу. У порога обернулся.
— Ты ещё пожалеешь.
Ксения кивнула, как будто соглашаясь с прогнозом погоды.
— Может быть. Но это будет моё сожаление. Не ваше.
Он ушёл.
Через неделю был суд. Ксения шла туда не как жертва и не как мститель. Как человек, который наконец-то стоит на своём.
Сергей пытался требовать. Пытался говорить о «вложениях», о «семье», о том, что он «муж». Но теперь рядом были документы, переписки, факты. И Антон — как свидетель того, что в этой истории есть ещё кто-то, кто всё видел.
Судья слушала, задавала вопросы, хмурилась, когда Сергей путался. Елена Петровна пыталась плакать, но плач звучал пусто, когда рядом лежали распечатки переписок и договор аренды, в котором были чужие фамилии и чужой адрес.
И когда судья произнесла решение — квартира не делится, часть имущества — по списку, часть — как подарки, а требования Сергея по «основному» отклонены, — Ксения не почувствовала триумфа. Она почувствовала, как внутри наконец закрылась дверь, которую она годами держала открытой из жалости.
После суда Антон догнал её на улице.
— Вы как?
Ксения вдохнула февральский воздух — резкий, городской, чистый.
— Нормально, — сказала она. И впервые это слово прозвучало правдой.
Телефон вибрировал — сообщение от Сергея. Ксения даже не открыла сразу. Не потому что играла в силу. А потому что стало неважно.
— Спасибо, — сказала она Антону. — За то, что пришёл.
Он пожал плечами.
— Я это больше для себя сделал. Чтобы перестать быть частью их… — он запнулся, подбирая слово.
Ксения усмехнулась.
— Их спектакля.
Антон кивнул.
— Если будете когда-нибудь в Петербурге — я правда хотел бы вас увидеть. Просто поговорить. Без всего этого.
Ксения посмотрела на город — на людей, которые спешили по своим делам, на машины, на серое небо. И вдруг почувствовала странное: возможность. Не «счастье», не «новую любовь», не сладкий финал. А возможность жить без постоянного оправдания за своё существование.
— Может, буду, — сказала она. — И, знаешь… впервые я не хочу никому ничего доказывать. Я просто хочу жить.
В тот же вечер она вернулась домой. В свой дом. Поставила чайник, включила радио, села на диван. В квартире было тихо — не пусто, а спокойно. Как после долгой уборки, когда наконец вынесен мусор, и остаётся только воздух.
Телефон снова мигнул. Она открыла сообщение от Сергея.
«Ты всё разрушила. Я тебя ненавижу».
Ксения посмотрела на экран и вдруг улыбнулась — без злорадства, без боли. Просто потому что это было последнее слово, которое он мог ей сказать, чтобы зацепить. И оно не зацепило.
Она набрала короткий ответ и стёрла. Потом положила телефон экраном вниз.
— Вот так, — сказала она вслух. — Ненавидь. Только уже не тут.
Она поднялась, выключила свет на кухне и пошла в комнату. И впервые за много лет легла спать не с мыслью «кто придёт завтра», а с мыслью: завтра — мой день.
Конец.