Глава 4. Пророчество
Предыдущая глава тут
На обратном пути от Маруси машина соседа начинает капризничать. Она дёргается, угрожая заглохнуть, и я останавливаюсь на обочине. Коря себя за глупость, с которой доверился старой рухляди, сижу в салоне и поддаюсь рефлексии, разглядываю в темноте огни далёких фонарей и собираюсь с мыслями. В зеркале заднего вида вижу сине-красные проблесковые маячки. Через короткое время позади меня останавливается полицейская машина. Я мысленно благодарю Бога за посланную мне помощь. Сам я, хоть и люблю автомобили, совершенно беспомощен пред лицом заглохших Жигулей.
Ко мне уверенной походкой подходят двое в штатском. Старший из них, коренастый с усталым лицом, стучит костяшками пальцев по стеклу.
– Капитан Орлов, – представляется он, когда я опускаю стекло. – Документики предъявите.
Его напарник, молодой и угрюмый, без интереса освещает фонариком салон автомобиля.
Я знаю, что с документами на машину у меня не всё в порядке, трясущейся рукой подаю права. Орлов бегло глядит на них, но возвращать не спешит. Про страховку он и не вспоминает, но меня это не слишком успокаивает.
– А что это у вас руки дрожат, Валерий Алексеевич? Алкоголь употребляли? Выйдите из машины, — голос Орлова тихий, но уверенный с требовательными нотками.
Я покидаю автомобиль. Младший полицейский, который не представился, насмешливо глядит на меня, из-под короткой куртки виднеется край кобуры. Может, он и не полицейский вовсе, формы нет, ксиву мне не показали, разве что машина точно полицейская.
– Ничего не употреблял, – мямлю я.
Да почему я постоянно веду себя, как придурок? Мямлю, стесняюсь, боюсь? Чего мне бояться-то? Того, что страховки нет? Не такое уж это тяжкое преступление.
– Что делаете в наших краях в такой час? – голос Орлова ровный, без эмоций. – Местные жители бдительность проявили, сообщили, что незнакомый гражданин на частные территории проникает с неясной целью.
– Я никуда не проникал. Девушку ищу, она тут жила, – по привычке начинаю я, но тут же жалею.
Орлов медленно вертит мои права в руках, посматривает поверх моей головы. По моей спине неприятно бегают мурашки.
– Похоже на преследование, – вставляет молодой. – Задержим до выяснения, капитан?
У меня холодеет внутри, мурашек становится больше, они поднимаются выше и кажется, что волосы встают дыбом. Мужчины ведут себя спокойно, но меня не покидает чувство, что настроены они ко мне недоброжелательно – наверное, это та самая реакция, про которую говорят «нутром чую». Может, они наркотики мне в машину подбросили? А что, я много раз слышал о подобном. Зачем? Ну, раскрываемость там повысить или ещё зачем-нибудь.
– Я просто подвез её, ехали, разговаривали, понравилась она мне, теперь хочу найти, – с нотками отчаяния говорю я больше не для оправданий, а чтобы нарушить гнетущую тишину.
– Может, она не хочет, чтобы вы её искали, а, Валерий Алексеевич? В таком случае наш долг защитить её. Найдите себе другую девушку, мало ли на свете красавиц, – улыбается Орлов.
– Давай на освидетельствование, – его напарник кладёт руку мне на плечо и кивает на полицейскую машину.
Орлов взглядом останавливает его, тот убирает руку. Капитан возвращает мне права и спрашивает:
– Здесь зачем остановились, кого выжидаете?
– Никого. По грибы сходить думал, пока не стемнело, – вру я и сам себе удивляюсь.
– Не грибные у нас тут места, – говорит Орлов и даёт мне добрый совет:
– Домой езжайте, по месту прописки.
Они прощаются, направляются в свою машину, я сажусь в свою, молюсь, чтобы двигатель запустился, и стражи порядка не вернулись с предложением помочь с ремонтом.
Орлов и его сопровождающий сидят в машине, оба смотрят на меня. Ласточка не подводит, мотор неровно рычит, и я выезжаю на дорогу. Полицейский автомобиль тоже трогается с места, разворачивается и удаляется в обратном направлении.
И почему же мой интерес к пропавшей девушке так взволновал полицию? И почему бы им не помочь мне с поисками, убедились бы, что никакого преследования с моей стороны нет. Или это было предупреждение? Не лезь, мол, в это дело. А почему? А по кочану, Валера! Откуда я знаю? Где я вообще еду? Задумался, не туда свернул? Водитель, блин, в трёх соснах вечно блуждаю.
Решив не испытывать судьбу, включаю навигатор. День близится к закату, на экране навигатора появляется символ – чёрный крест и надпись «Кладбище». Это совсем близко, и, не совсем понимая, для чего именно, я выдвигаюсь в ту сторону.
Конец октября выдался неуютными, последнее пристанище окутано мглой и туманом. Оставив машину, я, бодрясь, иду по поселковой дороге. Нет ни ограды, ни ворот, сразу начинаются захоронения. Разве это по правилам – не огораживать кладбище? Я где-то слышал, что у погоста обязательно должна быть ограда, чтобы обитатели здешние за пределы не выходили. Бред, конечно, но в сгущающихся сумерках эта мысль уже не кажется такой уж смешной. Я чувствовал себя идиотом, забредшим на чужую, безмолвную территорию.
Могил неожиданно много, надписи на крестах и памятниках видно плохо, поэтому я рискую провести здесь много времени. В какой-то момент идея с поиском кажется мне идиотской, но я всё равно двигаюсь среди надгробий и мысленно зову Павла Григорьевича. Он не откликается. Может, он и не умирал вовсе. А, может, лежит погребённый под упавшей крышей своего дома. А, может, ты просто дебил, Валера? Последнее вероятнее всего.
Погруженный в невеселые мысли, я почти забываю о страхе и начинаю ощущать странное, неестественное спокойствие и не замечаю, как окончательно стемнело. Внезапно мой слух выхватывает из вечерней тишины негромкое бормотание, низкое, нараспев, от которого по спине снова начинают бегать неприятные мурашки. Я замираю и вижу склонившуюся над одной из могил женщину. Её ярко-рыжие волосы выбились из-под капюшона тёмного плаща. В её руках бьётся крупная черная птица, женщина в каком-то исступлении не прекращает бормотать заклинание.
Мозг отказывается складывать картинку во что-то логичное, но подкидывает мне дельную мысль: «Уходи нахрен. Бесшумно. Сейчас». Я искренне хочу поступить именно так, но тут женщина замахивается ножом, длинное его лезвие сверкает в лунном свете и легко входит в тело птицы. У меня перехватывает дыхание, в глазах темнеет, в ушах звенит. Я чувствую, как подкашиваются ноги, мир плывёт и шатается перед глазами.
– Мама! – скриплю я и погружаюсь в блаженную, спасительную тьму.
Неохотно прихожу в себя от того, кто-то лупит меня по щекам ладонью, открываю глаза, надо мной склонилась та самая женщина.
– Слышь, малахольный! Чуть обряд мне не испортил, – то ли с упрёком, то ли с заботой говорит она. – У меня чёрный петух всего один был, и время подходящее, долго я его ждала. Оплату взяла, клиента мурыжила, пока не почувствовала – пора! И в самый ответственный момент ты нарисовался, но я уже не могла прерваться.
– Простите, – бормочу я, едва разлепляя губы.
– Ты что тут хоть делаешь-то?
– Могилу ищу, – отвечаю я, убитая птица наконец прекратила дёргаться.
– Тоже работаешь? У меня тут все покойники прикормлены, мне конкуренты не нужны, – прищуривается она, чем страшно меня пугает.
– Я водителем работаю, – отвечаю, а сам смотрю на окровавленный нож, воткнутый в могилу, – мне покойники без надобности.
– А говоришь, могилу, ищешь, – женщина чешет свой нос длинным загнутым ногтем, – значит, интерес имеешь.
– Ищу, где дедушка девушки моей похоронен, Павел Григорьевич.
– Не Терентьев? Хотя нет, тот ещё в девяностых преставился, уже в возрасте. Староват для дедушки девушки. Павел, Павел, – бормочет, вытягивая трубочкой губы и кривя ровно нарисованную бровь. – И приворот-то на это имя давно не заказывали и порчу не просили. А ну-ка, пошли, всё же к Терентьеву! – кивает она мне. – Петуха возьми!
Я выставляю руки вперёд, пячусь, но она суёт мне тушку. Безжизненные лапы птицы торчат серыми когтями.
– Нет, я не могу его трогать! – мои маленькие глаза расширяются, и я прячу руки за спину.
– Мешок подержи, – она достаёт из стилизованного под старину сундучка холщовый мешок, подаёт мне.
Я расправляю его, подставляю ей, она отправляет внутрь обезглавленного петуха, небрежно кидает туда же его голову, завязывает горловину узлом.
– Подкину кому-нибудь потехи ради, чтоб боялись, – хихикает женщина, тут же грустнеет, продолжает уже без присущего ей задора:
– Меня и так все местные боятся. А сколько добра я им сделала? Со скольких младенцев сглаз сняла, скольких мужиков от синьки спасла? А если кто серчает, что я чернухой занимаюсь – так профессия у меня такая.
Она вынимает из земли нож, протирает его какой-то тряпкой, убирает в кожаный чехол, прячет в сундук и зовёт меня за собой. С одного из крестов слетает огромный ворон, чем пугает меня до усрачки, садится на другое надгробие.
– Вы ведьма? – отваживаюсь спросить я, не упуская из вида ворона.
– Боец эзотерического фронта, – отвечает она, ловко лавируя между могил, ворон следует за ней, перескакивая с креста на оградку, с оградки на памятник.
– Что? – не понимаю я.
– Пусть будет ведьма, – соглашается она и останавливается у заросшей могилы с ровно стоящим, но уже довольно ветхим деревянным крестом. – Вот Павел Григорьевич. Твой?
Фотографии на кресте нет, только имя и даты: Терентьев Павел Григорьевич, родился в 1922, умер в 1997.
– Не знаю, – ума не приложу, как понять, он это или не он.
– Других тут нет. Есть Павлуша, но маленький совсем, младенчик, без отчества даже. Почему же твоя девушка не знает, где её родные покой обрели и не ухаживает за захоронениями? Нехорошо это.
Рядом похоронена, по всей видимости, супруга Павла Григорьевича, покинувшая этот мир на пять лет раньше мужа.
– Мёртвых надо помнить, они радуются, когда к ним приходят, порядок любят, – грустно улыбнулась ведьма, протягивает руку и глядит ворона по спинке, – мы с Федькой даже иногда субботники устраиваем.
Ворон каркает. Видимо, Федька – это он.
– Да она и не девушка мне, если честно. Виделись однажды, а теперь я гоняюсь за её призраком, – устало опускаюсь на скамейку возле чьей-то могилы. – Видел её, как вас сейчас, ехали, болтали, а потом она как испарилась! Никто такую не знает, никогда не видел. Бывает такое?
– Да чего только не бывает. Хочешь, я тебе карты на неё раскину? Платы не возьму. Как зовут её хоть? Надо импульс задать квантовому полю: имя, дата рождения, фотография.
Я называю имя. Она усаживается напротив меня, на другую скамейку, достаёт из своего сундука какой-то свёрток, разворачивает – там старые засаленные игральные карты. Затем она расстилает на столе маленькую скатёрку со звёздами, в которую они и были завёрнуты, зажигает от спички несколько церковных свечей, перекрученных друг с другом. Тёплый мерцающий свет озаряет пространство вокруг, она протягивает мне колоду:
– Представь её образ и сдвинь от себя левой рукой.
Я машинально делаю то, что она просит, гадалка полукругом раскладывает карты. Павел Григорьевич лежит в земле, ворон расхаживает по скамейке рядом со мной. Она смотрит на карты, хмурится, трактует расклад:
– В голове у неё была дальняя дорога, известие она ждала. Мужчины тут замешаны: молодые и взрослый.
Ведьма морщится, собирается сгрести карты в кучу.
– И всё? Вы же ничего не сказали! – я кладу свои руки на её, не давая ей убрать карты.
Её ладони гладкие в свете свечей очень красивые, пальцы ровные и длинные, мои руки пухлые и бледные, пальцы с заусенцами, несколько ногтей неровно обгрызено. Я пытаюсь рассмотреть карты, но они совершенно обычные: трефы, пики, червы, короли.
– Она там, где ты её уже искал, – гадалка всё же собирает карты, заворачивает в скатёрку, убирает в сундучок, говорит твёрдо:
– Нехорошая карта выпала – крах надежд. Когда она выпадает, больше смотреть нельзя.
– Чьих надежд-то? – спрашиваю я.
– Чьих, чьих? На неё гадали, её, стало быть. Мне с тобой тут некогда, что увидела, то сказала, давай, покедова! – женщина тушит свечи, огарки тоже кидает в сундук.
– А как мне назад вернуться? – с испугом спрашиваю я, на кладбище уже совсем темно.
– Как пришёл, так и возвращайся! А мне в другую сторону.
– Стойте, стойте! Тётенька! Не бросайте меня! – я держу её за руку, как ребёнок, который боится потеряться, она досадливо смотрит на меня.
- Фёдр тебя проводит, так и быть!
Ворон возмущённо каркает и садится на плечо женщины. Она смахивает его:
– Давай, давай, совсем разленился, скоро летать разучишься, – она с нежностью смотрит на ворона, затем на меня:
– Иди за птенчиком, он тебя выведет.
«Птенчик» злобно зыркает на меня круглыми глазами, но подчиняется хозяйке и своим обычным способом: перелетая с креста на ограды, с памятников на могильные столики, выводит меня на то место, откуда я попал на кладбище, затем, не прощаясь, разворачивается и улетает, хлопая крыльями.
– Домой! – говорю я себе.
Ну, кто бы сомневался, что двигатель и на этот раз откажется запуститься. Я уговариваю его, чуть не плача, он не реагирует на мои мольбы. Открываю капот, отупело смотрю под него, не понимая, что не так. Темно, сыро, холодно, очень страшно. Начинает накрапывать дождь, еще больше выводя меня из равновесия. Сажусь в машину, бью рукой по рулю, злюсь. Мне ничего не остаётся, как проситься на ночлег к Марусе. Дохожу до её дома, совсем вымокший и жалкий. Собачонка уже не лает на меня – признала за своего. Стучусь в окошко, Маруся выглядывает, улыбается, приглашает зайти. Слушает рассказ о моих приключениях.
– Не надо было тебе туда ехать! Тем более, имя одного из жильцов восьмого дома я у фельдшера узнала, вернее, в архиве медицинскую карточку нашла.
– Только не говори, что она на имя Павла Терентьева, – усмехаюсь я.
– Нет, – разводит руками Маруся, – не его история болезни. Надежда Матвеевна Терентьева в поликлинике наблюдалась.
– Ну, это, считай, что Павел Григорьевич, – удовлетворённо киваю я. – Рядом с ним покоится. Больше никаких сведений?
– В коробке с буквой «Т» только её нашла.
– А почему ты в коробке с буквой «Т» искала? – спрашиваю я.
– Титова же! – стучит по моему лбу Маруся.
– Не по улицам же медицинская картотека ведётся, а по фамилиям, – возражаю я и еле сдерживаюсь, чтобы не постучать по лбу ей.
Маруся на секунду замолкает и выдаёт:
– Тогда находка медкарты – счастливое совпадение. А по большому счёту это ничего не значит.
– Угу, – соглашаюсь я, – Терентьевы и Терентьевы.
– Но у меня не только с фельдшером знакомства имеются, – кокетливо заявляет Маруся. – Участковый местный приходил в гости забегал, молодой, симпатичный, а я как раз из архива явилась, и воспользовалась случаем, расспросила его про наше дело, обещал узнать, куда наши Терентьевы делись. Я собиралась тебя бежать к кладбищу встречать, а тут как раз он позвонил, передал информацию, я записала, – она протягивает мне листочек с аккуратно исписанными строчками.
– Фамилия последнего владельца дома Рылов, дом ему продала наследница Павла Григорьевича Терентьева в 1998 году, – с нетерпением пересказывает она, не дожидаясь, пока я прочту до конца. – В том же году всю землю выкупили для расширения посёлка. Дом сгорел, но это уде никого не волновало. Рылов, похоже, неплохо нажился. Это всё.
– Наследницу, конечно, звали Вероника? – я лохмачу свои волосы.
– Именно так: Вероника Андреевна Терентьева, – вздыхает Маруся. – Хорошо же она сохранилась, если тебе голову вскружила.
Мы с Марусей оживленно строим различные теории, но ни к чему определённому в своих рассуждениях не приходим. Чувствую усталость, Маруся это замечает.
– Я тебе в бане постелю. Там тепло. Можно истопить, попаришься, но это час минимум, – говорит она и достаёт из шкафа чистое постельное бельё.
– Не надо, – отказываюсь я, – не беспокойся, я без белья могу поспать.
– Как это – не надо? Там кровать есть, подушка, одеяло. Я бы дома постелила, но бабушка по ночам плохо спит, и тебе не даст.
Предбанником оказалась уютная комнатка: окошко с занавеской, небольшой диванчик, кровать с панцирной сеткой и высоким металлическим изголовьем, стол, зеркало. Мы вместе с Марусей застилаем кровать, она пытается накормить меня ужином, но я отказываюсь, не хочу ей навязываться. Она всё же приносит мне еду: тушеную в сметане печень и макароны, плюшку, чай в кружке с отбитой ручкой.
– Отдыхай! – ямочки на её щеках желают мне спокойной ночи.
Мне еще предстоит звонок родным, предупредить, чтобы не ждали дома и не волновались. Представляю, как я получу от мамы! Звоню и говорю, что останусь ночевать у знакомой девушки. Делаю упор на то, что мы просто друзья, ничего такого. Это сообщение звучит, как будто я спрашиваю разрешения, а не ставлю в известность, но мама неожиданно радуется и непременно хочет с моей подругой познакомиться.
– Пришли хотя бы её фото, чтобы я убедилась, что это приличная девушка! – тараторит мама. – Алёша, Валерик ночует в гостях у девочки! – чуть ли не восторженно говорит моему отцу.
– Давай, сынок, не опозорь, так сказать, честь! – говорит в трубку батя, мама укоризненно ему что-то выговаривает, он исправляется:
– Я хотел сказать, веди себя прилично!
– Валерушка, мы ждём фото! – мама отключается.
Доедаю ужин, очень вкусный! С грязной посудой возвращаюсь в дом, стучусь. Маруся открывает, она в ночной рубашке, сверху накинута вязанная кофта.
– Утром бы забрала, – кивает она на посуду.
– Маруся, это… – я дико стесняюсь, но знаю, что мама не отстанет.
– Что? – она смотрит исподлобья, хмурится.
– Можно с тобой сфоткаться? Для родителей, а то переживают.
– Легко! – она берет мой телефон, становится рядом, прижимается к моей щеке своей, улыбается. – Ты тоже улыбайся! А то выглядит, как будто я тебя в плен взяла.
Делает несколько снимков, листает, показывая мне, спрашивает:
– Пойдёт?
– Да, отлично! – я разворачиваюсь, чтобы уйти обратно в баню.
– А посылать родителям не будешь?
– Буду, – я хочу спокойно выбрать фото и отправить из бани, но уступаю Марусе, открываю мессенджер, выбираю абонента «Мама» и шлю ей наше с Марусей фото, первое попавшееся. Почти тут же приходит ответ: смайлик, изображающий поднятый вверх палец.
– Передай им от меня привет! – шепчет Маруся, как будто мама может её услышать.
«Привет вам от Маруси», – пишу я.
«И ей от нас!» – отвечает мама, я знаю, что фото они смотрели вместе с батей и, скорее всего, хихикающей сестрицей.
И как я потом подменю Марусю на Веронику, интересно мне знать?
.
Следующая глава тут