Пять тысяч. Я отсчитала купюры, положила на прилавок и стала ждать.
Аптекарша пробила чек, выложила две коробки – белую и синюю. Рецептурные. Те, что отец принимал каждый день, утром и вечером, строго по часам. Я сгребла сдачу в кошелёк, не пересчитав, сунула пакет в сумку и пошла к выходу.
На улице было холодно – ветер швырял снежную крупу в лицо. Я натянула шарф до носа и зашагала к остановке. В голове крутилось одно: успеть до пяти, пока соседка Тамара Львовна сидит с отцом.
Тамара Львовна брала двести рублей в час, и я старалась укладываться в три часа – дорога, аптека, магазин. Шестьсот рублей. К четырём тысячам триста за лекарства – каждую неделю одно и то же.
Я не жаловалась. Уже не имело смысла.
– Девушка!
Я не обернулась. Мало ли кто кричит.
– Девушка, подождите!
Голос мужской, негромкий, но настойчивый. Я ускорила шаг. Сорок пять лет – а всё ещё оборачиваюсь на «девушка». Вернее – не оборачиваюсь. Три года жизни с отцом, у которого Альцгеймер, научили меня одному: не тратить внимание на лишнее.
– Вы забыли сдачу!
Я остановилась. Обернулась.
Мужчина лет сорока с небольшим. Куртка тёмная, карман с правой стороны оттянут – будто носил в нём что-то тяжелее ключей. Он протянул мне пятисотку.
– Она упала на пол. Вы не заметили.
Я открыла кошелёк. Пересчитала – точно, не хватало. Взяла купюру. Бумага была холодная.
– Спасибо.
Он кивнул. Развернулся. Пошёл.
И я бы забыла о нём через минуту, как забывала обо всём, что не касалось лекарств, расписания и номера участкового врача. Но я сделала три шага к остановке – и вдруг поняла.
Я его уже видела. Сегодня. Двадцать минут назад.
У метро. Он стоял у газетного ларька, когда я выходила. Потом шёл за мной по переходу, потом – по этой улице. А дальше оказался в аптеке. В очереди.
Ноги двинулись сами. Я догнала его через полквартала.
– Подождите.
Он обернулся. Лицо спокойное, ни удивления, ни напряжения – будто его каждый день так окликали на улицах.
– Вы не из очереди, – сказала я. – Вы за мной шли. От метро. Я вас видела.
***
Он молчал. Три секунды, пять. Я уже пожалела, что догнала. Стояла перед чужим мужчиной на январской улице с пакетом лекарств в сумке и пыталась выглядеть уверенно. Плечи мои привычно подтянулись к ушам – так они стояли всё это время, будто тело ждало удара, который не приходил. Или приходил каждый день – просто не тот, которого ждёшь.
– Вы наблюдательная, – сказал он наконец. Голос ровный, с паузой перед каждым словом. Так говорят люди, привыкшие взвешивать фразы.
– Я бухгалтер, – ответила я зачем-то. – Считать – моя работа. И замечать тоже.
Он чуть наклонил голову. Не улыбнулся.
– Я не за вами. Поверьте.
– Тогда зачем вы за мной шли от метро?
– Я шёл не за вами.
Я нахмурилась. Это не имело смысла. Он шёл в ту же сторону, зашёл в аптеку, стоял в очереди. А потом побежал за мной с пятисоткой. Если не за мной – тогда зачем?
– Объяснить не могу, – сказал он. – Не имею права.
Я смотрела на него и не знала, что делать. Тот голос, который уже целый год повторял «не лезь, не трать силы, тебе хватает», снова включился. «Уходи. Не связывайся. Тебе хватает проблем».
Но я не ушла.
– Кто вы?
– Не могу сказать.
– Вы за мной следите?
– Нет. Я не за вами. Это правда.
– Тогда за кем?
Он промолчал. И по тому, как он это сделал – не отвёл взгляд, не дёрнулся, просто стал тише, – до меня дошло: он действительно не может ответить. Не потому что врёт. А потому что ему нельзя.
Кто не имеет права говорить? Полиция. Спецслужбы. Или люди, которых показывают в сериалах.
Я стояла на тротуаре в минус девяти и думала: за каким чёртом мне это сейчас? У меня отец дома, который через час забудет, что обедал. У меня Тамара Львовна, которая берёт двести рублей за каждые шестьдесят минут. У меня квартальный отчёт для трёх ИП, который нужно сдать до пятницы.
– Хорошо, – сказал он. – Давайте так. Я приглашу вас на кофе. При свидетелях. В людном месте. Если я маньяк – кричите.
Я засмеялась.
Это был очень странный звук. Мой собственный смех, которого я не слышала так давно, что забыла, как он звучит. Не вежливая улыбка на работе. Не «хм» по телефону. Настоящий смех. Короткий, неожиданный, как чих.
– Вы серьёзно? – спросила я.
– Абсолютно, – ответил он. – Кофейня через два дома. Людная. Камеры видеонаблюдения. Если что – у вас есть пакет с лекарствами. Тяжёлый.
В сумке лежали две коробки рецептурных, антисептик и салфетки. Не самое грозное оружие.
– У меня полтора часа, – сказала я. – Потом мне нужно быть дома. Тамара Львовна сидит с отцом, а она за каждую минуту берёт.
– Хватит, – ответил он.
***
Кофейня называлась «Четверг». Маленькая, тёплая, с деревянными столами и запахом корицы. Мы сели у окна.
Он заказал чёрный без сахара. Я – латте. Он переставил салфетницу на другой край стола – машинально, будто привык расчищать себе обзор. Потом подумала: когда последний раз я пила кофе не дома, не из кружки с отбитой ручкой, не стоя у плиты, пока отец спит?
Не вспомнила.
– Меня зовут Глеб, – сказал он.
– Вера.
– Вера, – повторил он, будто пробуя имя на слух. – Я не маньяк. И не мошенник. Я работаю в структуре, которая иногда требует, чтобы я ходил по улицам с определённой целью. Большего сказать не могу.
– Потому что секретно?
– Потому что дело не закрыто.
Я обхватила ладонями горячий стакан. Пальцы были сухие, красные – антисептик, которым я по привычке протирала всё в квартире, съедал кожу. Но стакан грел, и я поймала себя на том, что уже целую минуту ни разу не подумала про расписание таблеток.
– Ладно, – сказала я. – Допустим, я верю. Что вы не за мной. Что вы не можете объяснить. Что дело не закрыто. Но тогда зачем мы сидим здесь?
– Потому что вы засмеялись, – ответил он.
Я не поняла.
– На улице. Когда я сказал про маньяка. Вы засмеялись так, будто давно этого не делали.
Я молчала. Он не ошибся.
– Тамара Львовна – это кто? – спросил он.
Рука со стаканом замерла на полпути ко рту.
– Вы сами сказали. На улице. Что вам нужно быть дома, пока Тамара Львовна сидит с кем-то.
Я поставила стакан. Точно. Сама ляпнула. Не «подслушал» – а я проговорилась. Нервничала и выдала лишнее.
– Мой отец, – ответила я. – У него Альцгеймер. Я за ним ухаживаю.
Глеб помолчал. Не стал говорить «мне жаль» или «как это тяжело». Просто кивнул. Так кивают люди, которые видели чужую боль не по телевизору.
– Три года, – добавила я. – Каждую неделю я покупаю ему эти лекарства. Одна и та же аптека. Одни и те же коробки. Иногда мне кажется, что я сама живу по расписанию таблеток.
– Понимаю, – сказал он.
И я ему поверила.
Мы просидели сорок минут. Я рассказала немного – что работаю на удалёнке, что мама умерла, что отец иногда называет меня Лидой. Лида – это мама. Он слушал. Не перебивал. Пил свой чёрный кофе мелкими глотками и смотрел на меня так, будто я говорила что-то важное. А я просто пересказывала своё расписание.
Перед уходом он попросил номер. Я дала. Не знаю почему. Может, потому что он не спросил: «Можно ваш номер?» Он сказал: «Если не против – хочу убедиться, что вы добрались домой нормально». И я продиктовала цифры – очень быстро, пока не передумала.
На улице я посмотрела на часы. Оставалось двадцать минут до пяти. Я побежала к остановке. Плечи снова подтянулись к ушам.
Но когда я села в маршрутку, заметила, что зубы не стиснуты. Обычно к вечеру челюсть сводило. А сейчас – нет. И телефон в кармане стал на двадцать граммов тяжелее.
***
Неделя.
Он не написал. Не позвонил. Я проверяла телефон раз в день, потом два, потом перестала – глупо. Мне ведь тридцать шесть, у меня отец, которого нужно кормить, мыть, уговаривать не выходить из квартиры. Мне не до романтических ожиданий. Мне не до мужчин, которые появляются на улице с пятисотками и предлагают кофе при свидетелях.
Во вторник отец назвал меня Лидой три раза за утро. Я вымыла посуду и села на кухне на табуретку. Просто сидела – минуту, две, пять.
Стена перед глазами. Расписание таблеток на холодильнике: восемь утра – белая коробка, восемь вечера – синяя. Вот и вся моя жизнь.
Телефон зазвонил в среду. В четыре часа дня.
– Вера?
Глеб. Голос тот же – ровный, с паузами.
– Да.
– Дело закрыли. Могу объяснить. Если ещё интересно.
Если ещё интересно. Неделю назад незнакомый мужчина ходил за мной по улице. Я поймала его. Он пригласил меня на кофе. Потом исчез. И сейчас звонит и спрашивает, интересно ли мне.
– Интересно, – ответила я.
– «Четверг», завтра, в два?
– В два.
Я нажала отбой. Посмотрела на отца. Он сидел в кресле и листал журнал, который уже давно выучил наизусть, но каждый раз рассматривал как новый.
– Пап, – сказала я. – Я завтра уйду ненадолго. Тамара Львовна посидит.
Он поднял глаза.
– Ладно, Лида, – сказал он.
Я не стала поправлять.
***
В «Четверге» пахло корицей, как и неделю назад. Тот же столик у окна. Глеб уже сидел – перед ним чёрный кофе, для меня стоял латте.
– Запомнили, – сказала я.
– Профессиональная привычка, – ответил он. – Я запоминаю детали.
Я села. Сняла шарф. Он посмотрел на мои руки – красные, сухие, пальцы потрескались от антисептика. Ничего не сказал.
– Рассказывайте, – попросила я.
Он сделал глоток. Выдержал паузу – как тогда, на улице. Потом заговорил.
– Я следователь. Отдел экономических преступлений. В тот день я вёл наблюдение за одним человеком. Сотрудник аптечной сети. Он воровал рецептурные препараты. Оформлял фиктивные списания, а сам перепродавал.
Я слушала и забыла моргать.
– Я вёл его от метро, – продолжил Глеб. – Того же метро, откуда вышли вы. Он шёл впереди. Я держал дистанцию. Вы шли между нами.
– Между вами, – повторила я.
– Да. И когда вы зашли в аптеку – он тоже. Это его точка. Одна из четырёх аптек, где он проворачивал схему. Я вошёл следом. Стоял в очереди.
– И увидели, как у меня упала купюра.
– Да. Вы сгребли сдачу, и пятисотка соскользнула на пол. Я поднял.
– А потом я вас окликнула на улице.
– Да.
– Когда вы меня окликнули – я потерял его. Обернулся к вам. А он свернул за угол. И всё. Объект пропал.
Я на секунду зажмурилась. Из-за меня. Из-за моей дурацкой паранойи.
– Но, – сказал Глеб, и я услышала, как его голос стал чуть мягче, – произошло вот что. Он увидел, что я разговариваю с вами. С женщиной. На улице. Не слежу за ним, а стою и болтаю. И он решил: показалось. Хвоста нет.
Я не двигалась.
– Он расслабился. А когда человек расслабляется – он допускает ошибки. Через два дня он провёл очередную операцию, не проверяя, чисто ли за ним. Мы всё зафиксировали. Дело закрыли.
– То есть я... помогла?
– Случайно, – подтвердил Глеб. – Вы случайно оказались между мной и объектом. Случайно уронили купюру. Случайно догнали меня. И случайно дали ему повод решить, что за ним не следят.
Я сидела и пыталась осмыслить. Каждый день я ходила одним маршрутом – метро, аптека, магазин, дом. Моя жизнь вращалась вокруг белых и синих коробок. И оказалось, что в один из этих одинаковых дней я, сама того не зная, помогла закрыть уголовное дело. Потому что забыла сдачу.
– А лекарства, – сказала я медленно, – те, что он воровал. Они... рецептурные? Такие же, как для моего отца?
– Да, – ответил Глеб. – Те самые.
Я опустила глаза. Где-то в этой аптеке, пока я покупала таблетки для отца, кто-то ворохами списывал те же препараты и перепродавал на сторону. Из-за таких людей коробки и стоили четыре тысячи семьсот. Из-за них я считала каждый рубль.
– Значит, он обворовывал и меня, – тихо сказала я. – Не напрямую. Но цены ведь из-за такого растут.
Глеб ничего не ответил. Только сжал губы и качнул головой – коротко, как будто сам когда-то считал эти рубли.
Мы помолчали. За окном шёл мелкий снег. Бариста за стойкой протирала чашки и негромко напевала что-то себе под нос.
– Спасибо, что рассказали, – сказала я.
– Спасибо, что пришли.
Глеб сидел напротив – куртка на спинке стула, тот же оттянутый правый карман. Рабочий телефон. Второй, «для дела». А сейчас он пил кофе со мной.
– Можно вопрос? – спросила я.
– Можно.
– Вы тогда... зачем побежали за мной с пятисоткой? Вы же вели объект. Рисковали его потерять. Ради пятисот рублей?
Он не ответил сразу. Паузы в его речи я уже привыкла ждать. Но эта тянулась так, что я успела досчитать до семи.
– Я видел, как вы считали деньги у кассы, – сказал он. – И видел, что пятьсот рублей для вас – не «ну и ладно».
Я сглотнула. Пятьсот рублей. Два с половиной часа Тамары Львовны. Обед отца на два дня. Восемь поездок на маршрутке. Он увидел это. По тому, как я считала.
– Объект подождёт, – добавил Глеб. – А купюра – нет. Её бы подобрал кто-нибудь другой.
Я хотела сказать «спасибо», но горло перехватило. Вместо этого я просто кивнула. Он чуть наклонил голову в ответ. И мы сидели. Тишина не давила – тишина была просто тишиной.
– Я рад, что вы тогда забыли эту сдачу, – сказал Глеб.
Я посмотрела в окно. Снег. Кофейня. Мужчина напротив, который неделю назад был незнакомцем из очереди, а теперь стал единственным человеком, рядом с которым я не подбирала слова. Не за последний месяц. За годы.
И я почувствовала, как мои плечи медленно опустились. Впервые за долгое время – просто опустились.
Глеб заметил. Ничего не сказал. Только улыбнулся.
А я подумала: сдача. Иногда жизнь тоже даёт сдачу. Не ту, что считаешь у кассы. Ту, что падает на пол, и ты не замечаешь. А потом кто-то догоняет и говорит:
«Вы забыли».
Рекомендуем к прочтению: