За четыре месяца – восьмой раз.
Я промыла рану над бровью, убрала запёкшуюся кровь. Он сидел на кушетке, не дёргался. Привык.
– Глубокая, – сказала я. – Швы нужны.
– Не надо. Заклейте.
Я заклеила. Достала бинт.
И заметила его руки. Снова.
Костяшки плоские, кожа над ними толще обычного. Это от ударов – так бывает у боксёров. Но там, ниже, ближе к запястьям, шли другие следы. Тонкие, побелевшие, давние. Они были не вдоль, а поперёк. И явно не от драк.
Ему около сорока. Подтянутый, ухоженный. Дорогие часы. И приходит в ночной травмпункт на окраине – в три часа, в пять, в два. Платит наличными. Просит не заносить в базу.
Я не заносила.
Это нарушение. Серьёзное. Я знала. Но он смотрел так, будто каждый визит – последний. Будто завтра его не будет. И я не могла отказать.
– Глеб Ремизов, – прочитала я с карточки, которую заполняла от руки. – Это ваше настоящее имя?
– Да.
– Аллергии?
– Нет.
Он отвечал коротко. За четыре месяца я узнала о нём только это: Глеб Ремизов, около сорока, аллергий нет. И каждые две недели – новая рана.
Я закончила перевязку и отошла к раковине. Хлоргексидин, усталость, три часа до конца смены. За окном – темнота и фонарь. Мой мир последние два года.
– У вас круги под глазами, – вдруг сказал он.
Я обернулась. Он смотрел на меня – впервые по-настоящему.
– Ночная смена, – ответила я.
– Нет. Не только.
Я хотела промолчать. Это же просто пациент. Который даже не хочет оставлять следов в базе. Но что-то в его голосе... Он спрашивал так, будто ему было важно.
– Мама болеет, – сказала я. Сама не поняла, зачем. – Почки. Диализ три раза в неделю. Уже два года. Нужна трансплантация.
Он кивнул. Не стал говорить «сочувствую» или «всё будет хорошо». Просто кивнул.
Достал из кармана деньги, положил на стол. Больше, чем обычно.
– Сдачи не нужно.
И ушёл.
Я стояла у окна и смотрела, как его машина выезжает со двора. Чёрный внедорожник. Новый. Всё в нём было дорогое – часы, машина, ботинки. Кроме взгляда. Взгляд был – как у человека, который давно устал жить.
Мама сказала мне однажды: ты всё чужую боль на себя тащишь. Это было в больнице, после очередного диализа. Она лежала серая, высохшая, с трубками. И волновалась за меня.
Я носила чужую боль. Это правда. Но его – почему-то особенно.
***
На следующий день после смены я поехала к маме.
Она жила в соседнем районе, в такой же хрущёвке, только на третьем этаже. Раньше поднималась сама. Теперь – только с моей помощью.
– Верочка, – она обняла меня у двери. Руки тонкие, кожа сухая. – Ты бледная.
– Мам, это ты бледная.
Она отмахнулась. Провела меня на кухню, усадила, поставила чайник.
– Как смена?
– Нормально.
– Тот странный снова приходил?
Я вздрогнула.
– Откуда ты...
– Ты рассказывала. Который с руками и не хочет в базу.
Я забыла, что упоминала. Устала – и выболтала.
– Да. Приходил.
– И что с ним?
Я пожала плечами.
– Не знаю, мам. Он странный. Богатый, кажется. Но приходит избитый.
Мама налила мне чай. Посмотрела внимательно.
– Ты о нём думаешь.
– Мам...
– Я же вижу.
Я не стала спорить. Она действительно видела.
– Он сегодня спросил про тебя, – сказала я. – Про лечение.
– Зачем?
– Не знаю. Но спросил.
Мама помолчала. За окном прогремел трамвай.
– Верочка, – сказала она тихо. – Ты уже два года живёшь только моей болезнью. Работаешь по ночам, подрабатываешь, не спишь. Когда ты последний раз была счастлива?
Я не ответила. Не помнила.
– Не надо так, – продолжила она. – Я не хочу, чтобы ты себя хоронила заживо.
– Я не хороню.
– Хоронишь. Ты ведь даже не встречаешься ни с кем.
– Мам, какие встречи? Мне двадцать семь, я работаю в ночном травмпункте, у меня мать на диализе. Кому я такая нужна?
Мама накрыла мою руку своей. Тонкие пальцы, почти невесомые.
– Ты нужна. Просто ты этого не видишь.
Я отвела взгляд. За окном звенели рельсы.
***
Через две недели он пришёл снова.
Рёбра. Сильный удар, но без перелома. Он дышал осторожно, морщился при движениях.
– Рентген бы, – сказала я.
– Не надо. Просто перевяжите.
Я перевязала. Он молчал. Но не так, как обычно – не закрыто. Как будто хотел сказать, но не мог решиться.
Потом всё-таки спросил:
– Ваша мама. Сколько стоит операция?
Я замерла с бинтом в руках.
– Что?
– Трансплантация. Сколько?
– Я... не понимаю.
– Сколько нужно денег?
Я положила бинт. Отступила на шаг.
– Вы что, хотите...
– Я хочу помочь. Просто помочь.
– Почему?
Он помолчал. Потёр переносицу – там был лёгкий излом влево, кость когда-то срослась неровно.
– Потому что могу.
Я смотрела на него. На его руки – разбитые, со следами. На дорогие часы. Ничего не сходилось.
– Откуда у вас деньги? – спросила я. – Вы что – криминал?
Уголок его губ дрогнул. Но до улыбки не дошло.
– Автосалоны. Сеть. Четыре точки по городу. Можете загуглить. «РемАвто».
– Тогда зачем вы...
Я не договорила. Зачем он приходит избитый. Зачем прячется в ночном травмпункте. Зачем платит наличными, если у него сеть автосалонов.
– Некоторые раны нужны, – сказал он тихо. – Вы не поймёте.
Я не поняла.
Он положил на стол визитку. Белую, строгую. Глеб Ремизов, генеральный директор, «РемАвто».
– Подумайте. Я серьёзно. Никаких условий, никакого «взамен». Просто деньги.
– Просто деньги? – переспросила я. – Так не бывает.
– Бывает, – сказал он. И ушёл.
Я сидела до конца смены и смотрела на визитку. На белый картон, на чёрные буквы. Потом достала телефон и загуглила.
Он не врал. «РемАвто» – четыре автосалона, статьи в бизнес-журналах, фото с открытия нового центра. На фото он был в костюме, с улыбкой. Совсем другой человек. Успешный, уверенный, нормальный.
Ещё я нашла интервью. «Ремизов – человек-загадка: избегает публичности, не даёт комментариев о личной жизни». Журналист писал, что Ремизов живёт один, о его прошлом ничего не известно, жертвует на благотворительность.
А в мой травмпункт приходил – разбитый. Раз в две недели.
Я закрыла телефон.
Что-то не складывалось. И мне нужно было понять – что.
***
Через три дня я поехала к нему в автосалон. Не за деньгами. За ответами.
Центр на Московском шоссе. Большой, со стеклянным фасадом. Новые машины стояли рядами, блестели под лампами.
Охранник на входе посмотрел странно, но пропустил. Внутри – блеск, запах новой кожи. Менеджеры в костюмах. Мир, к которому я не имела отношения.
Я спросила, где кабинет Ремизова. Мне показали – второй этаж, дверь в конце. Но его не было – уехал час назад.
– Куда?
Менеджер – парень лет тридцати в идеальном пиджаке – замялся.
– По личным делам.
– Когда вернётся?
– Не знаю. Обычно вечером. Иногда – ночью.
Иногда ночью. Как удобно.
Я вышла на улицу и увидела его машину. Чёрный внедорожник выезжал с парковки и сворачивал на параллельную улицу.
Не знаю, что на меня нашло. Я поймала такси и сказала: следуйте за той машиной. Водитель посмотрел как на сумасшедшую, но поехал.
Мы петляли минут двадцать. Выехали за кольцевую, потом снова вернулись. Он ехал так, будто проверял – нет ли хвоста. Но я была далеко, и он не заметил.
Ремизов остановился у спорткомплекса на окраине. «Титан» – большие буквы на фасаде. Обычный фитнес-клуб, судя по вывеске. Он вошёл через служебный вход сбоку.
Я расплатилась с таксистом, вышла. Подождала пять минут. Потом пошла следом.
Дверь была открыта. Коридор вёл к лестнице вниз. Подвал.
Я спустилась – и услышала крики. Много голосов. И звуки ударов.
Коридор вывел меня в большой зал. Полутьма, табачный дым, толпа мужчин вокруг чего-то. В центре – ринг. Без канатов, просто бетонная площадка, очерченная белой краской.
И на ней – Глеб.
Он дрался. По-настоящему. Без перчаток. Кровь на лице, на руках. Его противник был крупнее – широкоплечий, с бритой головой. Но Глеб двигался быстро. Уходил от ударов, бил в ответ, снова уходил. Толпа орала.
Я стояла и не могла дышать.
Вот откуда раны. Вот почему ночью. Вот зачем – «не заносите в базу».
Он не был жертвой. Он был бойцом. Подпольным.
Удар – Глеб упал на одно колено. Толпа взревела. Он поднялся, шатаясь. Сплюнул кровь. И продолжил.
Я не понимала. Зачем? Он же успешный. У него автосалоны. Деньги. Зачем ему это – подвал, кровь, толпа пьяных мужиков?
Кто-то тронул меня за плечо.
– Вы заблудились, девушка?
Я обернулась. Мужчина за сорок пять. Грузный, но двигался мягко, вес распределён на переднюю часть стопы. Говорил негромко – мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.
– Я... случайно...
– Случайно, – он улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз. – Медсестра из ночного травмпункта. Которая не заносит пациента в базу. Это ведь статья, да?
Я похолодела.
– Откуда вы...
– Я – Камиль. Хозяин этого места. И человек, которому Глеб должен очень много денег.
На ринге раздался финальный удар. Глеб упал. Не поднялся.
***
Камиль привёл меня в комнату за залом. Маленькую, с диваном и столом. На стенах – фотографии бойцов. Глеб был на нескольких – без улыбки, с поднятым кулаком.
– Сядьте.
Я села. Руки дрожали.
– Вы знаете, почему он дерётся? – спросил Камиль.
Я покачала головой.
– Пять лет назад пришёл сам. Попросил выпустить на ринг. Я отказал – он же не боец, бизнесмен. Но он настоял. Заплатил за первый бой сам. И знаете что? Он хороший. Очень. Потому что ему плевать, что с ним будет.
Он налил себе воды из графина на столе.
– Три года назад попросил денег. Много. Для деток, сказал. Приют хотел построить. Я дал. Под бои. Он думал – заработает на ринге, вернёт. Но чем больше дрался, тем больше был должен. Проценты, знаете ли. Я так устроил.
– Что вы от меня хотите? – спросила я.
Камиль посмотрел внимательно. Сделал глоток воды.
– Глеб в последнее время изменился. Я навёл справки. Узнал про вас. Про вашу маму. Про ночные перевязки. Про то, что он предложил вам деньги.
Он наклонился ближе. От него пахло одеколоном – дорогим, приторным.
– Если вы заберёте его от меня – я сообщу в клинику о ваших нарушениях. Статья. Судимость. Вы больше не будете работать медсестрой. И некому будет платить за мамин диализ.
Я молчала. Сердце колотилось.
– Это не угроза, – добавил Камиль. – Это просто информация. Чтобы вы понимали расклад.
Дверь открылась.
Глеб стоял в проёме. Лицо разбито, губа рассечена, футболка в крови. Но глаза – ясные.
– Камиль, – сказал он тихо. – Выйди.
– Глеб, мы просто разговариваем...
– Выйди.
Что-то в его голосе заставило Камиля подняться. Он вышел, не сказав больше ни слова. Закрыл за собой дверь.
Глеб сел напротив меня. Достал платок, прижал к губе.
– Вы не должны были приходить.
– Вы не должны были предлагать мне деньги, – ответила я.
Он усмехнулся. Поморщился от боли.
– Как вы меня нашли?
– Загуглила вас. Поехала в автосалон. Потом – за вами.
– Зачем?
– Потому что вы – загадка. Успешный человек, который приходит избитый в ночной травмпункт и предлагает чужой женщине оплатить операцию. Это не нормально.
– Я знаю, что это не нормально.
Он опустил взгляд на свои руки. На разбитые костяшки. На те самые следы – поперёк, давние.
– Семнадцать лет назад, – сказал он медленно, – я убил свою семью.
Я замерла.
– Не специально. Мне был двадцать один. Жена Аня, сын Мишка – ему было два года. Ехали с дачи. Ночь. Я устал, но думал – доеду. Заснул за рулём. Секунда. И всё.
Он помолчал. Я не шевелилась.
– Аня погибла сразу. Мишка... я вытаскивал его из машины. Стёкла везде. Голыми руками. Не чувствовал боли. Он умер у меня на руках. Не успели скорую вызвать.
Я смотрела на его ладони. На те следы. Тонкие, поперёк запястий. Теперь я понимала. Это не от драк. И не от... того, о чём я думала сначала. Это от стёкол. От машины, в которой погиб его сын.
– Судили меня, – продолжил он. – Условно – я был трезвый, просто усталость. Но какая разница? Я их убил. Своими руками.
Он поднял голову.
– Когда бьют – легче. Хоть какая-то боль снаружи. Хоть что-то, что можно почувствовать. Иначе изнутри разорвёт.
– А приют?
– Хотел построить в память о Мишке. Детский. Для сирот. Камиль дал деньги – я думал, заработаю на боях, верну. Идиот. Чем больше дрался, тем больше был должен. Он так устроил. Ему выгодно, чтобы я дрался. Приношу деньги. Народ приходит смотреть на «бизнесмена на ринге».
Я молчала. Не знала, что сказать.
– Вы должны уйти, – сказал он. – Забыть про меня. Камиль вас не тронет, если вы просто исчезнете.
– А вы?
– А я буду драться. Пока не сдохну. Или пока не расплачусь. Сначала – второе, потом – первое.
Я встала.
– Нет, – сказала я.
– Что – нет?
– Я не уйду.
Он смотрел на меня – не понимая.
– Вы семнадцать лет наказываете себя за то, что случилось. Но вы же не хотели. Вы просто устали. Это была секунда.
– Секунда, которая убила двоих.
– И сколько секунд вы уже отдали в наказание? Пять лет боёв. Сколько это – в секундах?
Он не ответил.
Я подошла к нему. Взяла его руку – осторожно, как на перевязке. Повернула ладонью вверх. Следы были тонкие, побелевшие. Семнадцать лет.
– Моя мама говорит: ты всё чужую боль на себя тащишь. Знаете, что я поняла? Вы тоже. Только это – ваша собственная. И вы её не отпускаете.
Он закрыл глаза.
– Я не могу вернуть их.
– Нет. Но вы можете перестать себя убивать. Мишка бы этого не хотел. Ему было бы девятнадцать сейчас. И он бы хотел, чтобы его отец жил.
Его рука дрогнула в моей.
***
Неделю я ничего о нём не слышала.
Работала. Ходила к маме. Думала о том разговоре. Иногда ночью, когда в травмпункте было пусто, я ловила себя на том, что смотрю на дверь. Жду.
Он не приходил.
А потом – пришёл. Без ран. В костюме. С документами.
– Это что? – спросила я.
– Договор продажи, – сказал он. – Я продал салон на Московском. Отдал долг Камилю.
Я смотрела на бумаги. На его подпись. На цифры.
– Весь долг?
– Весь. Камиль получил деньги. Ему всё равно – наличные или бои. Главное – прибыль.
Он положил документы на стол.
– Я записался к психотерапевту. Первый приём завтра.
– Глеб...
– И я хочу дать вам деньги на операцию для мамы. Как долг. Вы вернёте, когда сможете. Без процентов. Без условий.
Я молчала. Он смотрел на меня – и впервые за всё время в его глазах было что-то похожее на надежду.
– Я не могу спасти своих, – сказал он тихо. – Они мертвы. Но я могу помочь вам спасти вашу. Дайте мне это сделать.
Я думала о маме. О диализе. О том, как она сказала: «Ты себя хоронишь заживо».
– Хорошо, – сказала я.
***
Мама получила почку через три месяца.
Донорскую, от незнакомого человека, который погиб в аварии. Ирония. Глеб стоял рядом со мной в коридоре больницы, когда вышел хирург и сказал, что операция прошла успешно.
Я заплакала. Впервые за два года.
Глеб ничего не сказал. Просто стоял рядом. Его рука коснулась моей – легко, на секунду.
Потом мы сидели в больничной столовой. Пили кофе из автомата. Гадость, но мне было всё равно.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что.
– Нет, правда. Я бы не смогла сама.
Он кивнул.
– Как терапия?
– Тяжело, – сказал он. – Я... не привык говорить о них. Об Ане. О Мишке. Семнадцать лет молчал.
– И как?
Он задумался.
– Больно. Но по-другому. Не так, как на ринге. Это... чище, что ли.
Я допила кофе.
– Вы всё ещё строите приют?
– Да. Каждые выходные езжу на стройку. Своими руками кладу кирпичи. Это тоже терапия.
Я улыбнулась.
– Может, мне тоже приехать как-нибудь?
Он посмотрел на меня – удивлённо.
– Вы серьёзно?
– Вполне. Я умею мешать раствор. Отец учил, когда дачу строили.
Он улыбнулся. Почти. Но уже ближе к настоящему.
***
Сегодня я перевязываю ему руку в последний раз.
Не в травмпункте – у себя дома. Однушка на Станкостроителей, восьмой этаж без лифта. Он поднялся, не жалуясь. Даже не запыхался.
Порез небольшой – зацепился на стройке. Острый край кирпича. Ничего серьёзного.
Я обрабатываю рану. Хлоргексидин, как всегда. Но сейчас это пахнет иначе. Не усталостью. Просто – антисептиком.
– Как мама? – спрашивает он.
– Хорошо. Выписали неделю назад. Уже готовит. Вчера пирог испекла.
– Пирог?
– С яблоками. Сказала – когда Глеб придёт, передай.
Он смотрит на меня. В глазах – что-то новое. Тепло. Может, даже счастье. Я не уверена. Он ещё учится это чувствовать.
Я заканчиваю перевязку. И он делает то, чего не делал никогда раньше.
Протягивает руки ладонями вверх. Не прячет.
Те самые следы. Тонкие, поперёк запястий. Семнадцать лет он носил их как приговор. Прятал под рукавами. Отводил взгляд.
Я беру его ладони в свои. Смотрю. Не отвожу взгляд.
– Это не приговор, – говорю я тихо. – Это напоминание.
– О чём?
– О том, что вы выжили. И что можно жить дальше.
Он молчит. Потом – впервые за всё время, что я его знаю – улыбается. Не почти. По-настоящему.
За окном – утро. Солнце бьёт в стёкла. Запах кофе из кухни.
Мой мир изменился.