Дарья Десса. Авторские рассказы
Не в мою смену
Время в «Скорой» течет не линейно, а рывками. Между вызовами – тягучее, звенящее ожидание, когда кажется, что весь мир замер, и ты сидишь в кузове, слушая тиканье своих часов. Но стоит раздаться треску радиостанции, и реальность взрывается, сжимаясь до размеров адреса на экране навигатора. Каждая поездка – отдельная жизнь, вырванная из контекста, крик боли в эфире. А потом ты возвращаешься на точку, и снова это ватное ожидание. Мы называем это «ходить»: «Ну как, много ходили сегодня?» – стандартный вопрос при встрече смен. Ходим, ходим.
Тот вызов пришел под утро, в ранний час, когда ночь уже не черная, а серая и влажная от предрассветной сырости. Голос диспетчера, металлический от помех, вывел меня из полудремы:
– Экипаж доктора Печерской, вызов на Монтажную, 12. Мужчина 35 лет, травма глаза на производстве.
Наш водитель Саша, парень лет двадцати пяти с уже потухшим от постоянного недосыпа взглядом, просто кивнул, завел двигатель. Мы выехали в этот полумрак. В голове, будто картотека, сами собой раскладывались варианты: соринка, термический ожог от искры, проникающее ранение… Мужчины порой слишком увлекаются своими железками.
Мы нашли пациента внутри, в помещении, заваленном железным хламом. Он сидел на перевернутом ведре, сгорбившись, прикрыв левый глаз ладонью. По его щеке, покрытой темной, колючей щетиной, текли непрерывные слезы. Это был не плач, а физиологическая реакция – глаз пытался смыть то, что ему мешало.
– Я доктор Печерская. Что случилось? – спросила, опускаясь на корточки и включая налобный фонарик. Свет выхватил перекошенное лицо.
– Болгаркой работал… – простонал он, не открывая глаз. – Диск по металлу, знаете… Очки запотели, я их снял на минуту. И тут… прямо в глаз.
– Металлическая стружка, видимо, – не задавая вопроса, констатировала я. Он лишь кивнул, сжав челюсти. Я аккуратно отвела его руку. – Смотрите вверх. Шире. Не моргайте.
При свете фонарика все стало ясно и страшно. На роговице, почти в самом центре, сидела крошечная, но отчетливая металлическая окалина. Она не лежала на поверхности, а впилась, будто вмерзла, оставив вокруг себя едва заметный воспаленный ореол. Маленькая точка, способная украсть целый мир.
– Вижу. Сейчас будет легче, – я взяла флакон с обезболивающим. Закапала. Мужчина вздрогнул, а потом медленно выдохнул – адская резь, пронизывающая мозг, начала отступать под натиском анестетика. Пока лекарство работало, я наложила бинокулярную повязку – забинтовала оба глаза.
– Почему оба? – спросил он уже спокойнее, но с тревогой в голосе.
– Чтобы больной глаз не двигался. Если он будет дергаться вслед за здоровым, инородное тело может проникнуть еще глубже. Так спокойнее и для вас, и для него.
Он замолчал, погрузившись в непривычную, пугающую темноту. Но через несколько секунд его плечи напряглись с новой силой, и мужчина спросил шепотом, в котором слышался настоящий ужас:
– Я… ослепну?
Я закончила фиксировать повязку, проверяя, не давит ли она.
– Если окулист в травмпункте быстро и аккуратно её вытащит, будете видеть, как орел. Но рубчик, скорее всего, останется. Помутнение. Зрение может чуть снизиться. А в следующий раз – носите защитные очки. Это не просто формальность или прихоть инспектора по охране труда. Это ваши глаза. Единственные.
Мы довезли его до круглосуточной глазной травмы. Передавая дежурному врачу, я еще раз посмотрела на этого человека в двойной повязке, который теперь робко шарил рукой в поисках поручня. Одна снятая на минуту защита. И человек из полноправного хозяина своей жизни превращается в беспомощного, испуганного пациента, бредущего в полной темноте с вопросом о будущем. Эта мысль, тяжелая и простая, провожала нас обратно на подстанцию, пока за окном медленно и неохотно светало.
Мы только заступили обратно, только успели перевести дух и начать бессмысленный разговор о каком-то новом сериале, как снова – резкий, неумолимый треск в эфире.
– Вызов на остановку «Центральная». Человеку плохо, хрипит.
Саша вздохнул, потер ладонью лицо.
– Поехали, Эллина. День начался.
Пациент лежал на лавке под стеклянным козырьком, как брошенный тюк. Мужчина лет шестидесяти. Его лицо было землисто-серым, влажным от липкого, холодного пота. Он дышал редко, с хрипом на вдохе, ловя воздух раскрытым ртом. Рядом стояла сумка-тележка, набитая какими-то пакетами. Возможно, возвращался с рынка.
– Здравствуйте, мы со «Скорой». Что с вами? – спросила я, касаясь его запястья. Пульс под пальцами был нитевидным, частым и слабым, едва уловимым.
– Болит… – прохрипел он, не открывая глаз. – Здесь… жжет… – он беспомощно повел рукой к центру груди.
– Саша, ЭКГ, немедленно! – бросила я, уже доставая из чемодана таблетки. Мое внутреннее чутье, наработанное за годы, кричало об одном – сердце.
Пока Саша наклеивал электроды на его холодную кожу, я дала пациенту под язык два препарата стандартная «двойная антиагрегантная терапия» при подозрении на инфаркт. Лента поползла из портативного аппарата. Я смотрела на экран, и мир вокруг на секунду потерял звук. На ленте была классическая, страшная картина обширного инфаркта миокарда с подъемом сегмента ST – та самая «кошачья спинка», огромный, зловещий зубец. Это был не просто приступ. Катастрофа. Смерть работала в его груди напрямую, минуя все предупреждения.
Дальше мы действовали молча, быстро, наработанным до автоматизма протоколом. Ввели обезбол, чтобы снять чудовищную боль и сопутствующий шок. Саша ловко нашел вену и установил катетер – подключили инфузию. Накрыли лицо кислородной маской. Монотонное шипение кислорода стал саундтреком к нашей лихорадочной деятельности.
Когда мы перекладывали мужчину на каталку, он вдруг приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, неосознанным, но где-то в глубине, в самой его сердцевине, буравил животный, первобытный ужас. Он уловил мое лицо, склонившееся над ним.
– Доктор… – прохрипел он, еле шевеля побелевшими губами. – Я… я умру?
Я наклонилась ниже, чтобы он точно видел мои глаза, слышал каждый четкий слог сквозь шум улицы и шипение кислорода.
– Нет. Не в мою смену. Дышите. Глубоко. Вот так. Смотрите на меня и дышите.
Мы повезли его. «Скорая» мчалась, воя сиреной, но внутри салона царила сосредоточенная, напряженная тишина. Кардиомонитор дважды пронзительно запищал, предупреждая о желудочковых экстрасистолах – сбоях ритма, которые могли в любую секунду превратиться в фатальную фибрилляцию. Мы были начеку, я уже держала в руках дефибриллятор. В эти минуты машина – не транспорт, а крошечная, мчащаяся по городу палата интенсивной терапии. Свет, кислород, лекарства, наша сосредоточенность – единственный хлипкий барьер между этим человеком и небытием.
Сдали мы его прямо в операционную, где уже, предупрежденные нами по рации, ждала бригада кардиохирургов для экстренного стентирования – чтобы разблокировать закупоренную артерию. Успели. Барьер выстоял.
Спустя неделю я случайно встретила в больничной столовой знакомого кардиолога – доктора Вежновца. Спросила про того мужчину.
– С остановки? – оживился Иван Валерьевич. – Да, все хорошо. Выписался вчера. Рубец, конечно, останется, но живой, ходит.
Эта победа, тихая и никому не видимая, согрела что-то внутри, промокшее от усталости и городской сырости. Она – как глоток крепкого кофе перед долгой ночью. Ненадолго, но помогает идти дальше.
Третий вызов выдернул нас из этой странной, светлой после удачи прострации: «Мужчина, 42 года, упал с лестницы на стройплощадке». Еще одна стройка. Вечный наш источник неприятностей. Мы подъехали к бетонному коробу будущего дома. Пациент лежал на голой бетонной плите, на спине, и тихо, монотонно стонал. Вокруг столпились такие же рабочие в запачканных краской робах, их лица были бледными и растерянными.
– Всё, разойдитесь, дайте воздух! – бросила я, пробираясь. Пострадавший был в сознании, но взгляд его плавал, не фокусируясь – классический признак травматического шока. А потом я увидела ногу. Голень деформирована под неестественным, отвратительным углом. Посередине, разорвав штанину и кожу, торчал наружу белесый, острый обломок кости. Открытый перелом. Крови, к счастью, было не так много – не задело крупные сосуды, но зрелище, конечно, для неопытного человека неприятное.
– Саша, обезбол, внутривенно, сейчас же, – скомандовала я, уже натягивая стерильные перчатки. Пока лекарство текло в вену, я осторожно провела первичную обработку раны, стараясь не сдвигать обломки. Антисептик, стерильные салфетки. Затем – толстая, объемная повязка. Саша тем временем собрал лестничную шину Крамера, и мы зафиксировали ногу от стопы до середины бедра, стараясь придать ей максимально физиологичное положение.
Боль отступила, лекарство подействовало. В прояснившихся глазах мужчины появилось что-то, кроме шока и страха. Он посмотрел на меня и спросил неожиданно, по-детски:
– Доктор, а я до свадьбы заживу?
Я поправляла катетер, готовя капельницу с физраствором для поддержки давления.
– До какой свадьбы?
– У сестры моей… через месяц свадьба. Я ж брат… Мне надо…
Я посмотрела на его ногу, упакованную в шину и бинты, и мягко покачала головой.
– Танцевать вряд ли сможете. Заживать это будет долго. Но на свадьбе гостем посидеть – вполне.
Он слабо, но искренне улыбнулся, будто подарила ему надежду.
– Спасибо, доктор.
Мы повезли его в травматологию. В голове, под стук колес, крутилась одна мысль, простая и жестокая: один неверный, скользкий шаг на знакомой, тысячу раз пройденной лестнице. И всё. Ты больше не строитель, не кормилец семьи. Ты – груз. Пациент. На недели, а то и месяцы. Это превращение всегда происходит мгновенно. И его необратимость пугает больше, чем кровь на бетоне.
Последний вызов той смены пришел, когда за окнами уже была густая, непроглядная ночь. Мы возвращались после планового перевода пациента между больницами, и я почти дремала, прислонившись головой к холодному стеклу. Радио хрипнуло, заставляя вздрогнуть: «Всем свободным экипажам в районе объездной! ДТП, легковой автомобиль в кювете! Есть пострадавший!»
Мы были ближе всех.
– Принимаем, – ответил Саша, глянув на меня, и резко развернул машину. Через двадцать минут мы мчались по темной, заснеженной загородной трассе. В свете фар сначала показался одинокий отблеск аварийки, потом – искореженная, страшная груда металла, лежащая на боку в глубоком кювете. Около своей огромной красной машины уже суетились пожарные.
Водитель – молодой парень – был зажат деформированной дверью и рулевой колонкой, но в сознании. Он кричал от боли. Такой чистой, дикой, разрывающей, что мороз пробегал по коже даже у меня. Предварительный осмотр в узком пространстве, при свете фонарей МЧС, подтвердил худшие догадки: оба бедра. Закрытые переломы, скорее всего, со смещением. И нарастающий травматический шок – пульс был частым и нитевидным, давление падало на глазах.
Пока огнеборцы с оглушительным грохотом и снопами искр резали кузов, чтобы добраться до него, мы с Сашей начали терапию прямо тут. Через узкий проем я ввела мощный анальгетик. Потом – две венепункции, на обеих руках. Растворы полились сразу по двум линиям, борясь с шоком, пытаясь «наполнить» его сосуды, которые из-за боли и кровопотери расширились, грозя остановкой сердца. Мы работали молча, под аккомпанемент визга «болгарки» и приглушенных стонов.
Пострадавшего вытащили. И мы, не теряя ни секунды, упаковали тело на вакуумный матрас, зафиксировали ноги шинами Дитерихса. Он был стабилен, пока мы грузили в машину. Но я знала – это обманчивый покой. Всю дорогу до реанимации сидела, не сводя глаз с монитора, регулируя скорость инфузии, слушая хриплое, но ровное дыхание под кислородной маской.
Он выжил. Позже, из отчетов, я узнала, что впереди его ждала не одна сложнейшая операция по остеосинтезу, месяцы в гипсе, а потом – долгая, мучительная реабилитация. Возможно, парень никогда не будет ходить так, как раньше.
Дорога, особенно эта – темная, скользкая, с поворотами – не прощает ничего. Ни секунды лишней спешки, ни одной отвлеченной мысли, ни грамма самоуверенности. Она берет плату сразу, сполна, и часто – не с того, кто виноват.
Мы вернулись на подстанцию, когда на востоке уже разливалась бледная, безрадостная заря. Смена заканчивалась. Саша, не говоря ни слова, поставил на стол два пластиковых стаканчика и налил в них крепкого, сладкого чая из термоса. Мы сидели и молчали, завершая бесконечные протоколы вызовов. Четыре судьбы, в которые мы сегодня грубо вмешались, пытаясь отодвинуть боль, страх, а иногда и саму смерть. От металлической соринки в глазу до борьбы за жизнь в разбитой вдребезги машине.
Я смотрела в окно, где просыпался обычный городской день. Люди шли на работу, открывались магазины, гудели машины. Они не знали, что где-то рядом, за глухими стенами, кто-то только что задавал вопрос «Я ослепну?» или «Я умру?». А мы знали. Это и есть наша работа. Не героизм, не пафос. Просто быть там, где больно. Делать свое дело. Четко, быстро, без лишних слов. А потом возвращаться в эту тишину и ждать следующего рывка. Потому что завтра смена повторится. И мы снова будем ходить.