Дарья Десса. Авторские рассказы
Ночные контакты
Звонок разорвал дрему, в которую я проваливалась между вызовами. Четыре часа утра, самый тяжелый период суток – когда силы на исходе, а рассвет ещё далеко. На табло высветился адрес: старый район, пятиэтажки хрущёвской эпохи. Повод – «боль в животе». Банально. Но в медицине, как и в жизни, самое страшное часто прячется за банальностью.
– Поехали, – кивнула я фельдшеру Саше, молодому парню с усталыми глазами, но неиссякаемым запасом сочувствия.
Подъезд пахло сыростью, кошками, супом и одиночеством. Этот особенный запах – он въедается в стены квартир, где люди живут в тишине годами. Дверь открыла худенькая старушка в аккуратном ситцевом халате. Анна Ивановна, 84 года. Она стояла, едва держась за косяк, но на лице у неё была робкая, извиняющаяся улыбка.
– Простите, голубушки, побеспокоила... Так надоело терпеть, что решилась.
Квартира была идеально чистой, вылизанной до стерильности. На комоде – рядок пожелтевших фотографий в рамочках. Молодой муж в военной форме, дети в школьной форме 1960-х годов... Следы целой жизни, от которой остался один тихий финал в четырёх стенах.
– Анна Ивановна, давно болит? Расскажите.
– Да уж дней пять... а вчера и сегодня – так, что даже сидеть больно.
Из её сбивчивого, пересыпанного постоянными «не хочу вас обременять» рассказа вырисовалась картина. Живёт одна. Дети, внуки и правнуки в других городах, «им со своими семьями хлопотно». Последний раз у врача была, когда ещё Брежнев у власти был – почти полвека лет назад. Тогда и поставили что-то с сердцем, «мерцание» какое-то, таблетки выписали. Она их год попила и бросила – «не люблю химию». Теперь же у нее боль, слабость, и главное – четыре дня нет стула. Газы не отходят.
– Почему же сразу не вызвали?
Она отвела глаза, смущённо поправила краешек салфетки на столе.
– Стыдно как-то... И думала, пройдёт. Вон, столь лет же без докторов жила. А в поликлинику... сил нет, да и как я туда, одна?
Я посмотрела на её вздутый, напряжённый живот, послушала аритмичное, хаотичное сердце – фибрилляция предсердий, классика. И без разжижителей крови... Головной мозг, почки, кишечник – всё под угрозой тромбов. Ректальное исследование лишь подтвердило худшие подозрения: ампула прямой кишки пустая, но болезненная, стенка отечная. Непроходимость. Скорее всего, странгуляционная, ущемлённая грыжа или заворот. У её возраста и на фоне аритмии – смертельно опасный коктейль.
– Анна Ивановна, вам нужно в больницу. Сейчас.
В её глазах мелькнул не страх, а какая-то детская растерянность.
– Ой, да что вы... Нельзя ли тут?
– Нельзя. Саша, катетер в вену, препарат внутривенно. Готовим к транспортировке.
Пока Саша бережно искал вену на её тонкой, прозрачной руке, покрытой старческими пурпурными пятнами, она вдруг спросила тихо:
– А надолго? У меня как раз герань поливать надо... и птиц на балконе кормлю.
Мир её сузился до цветка на подоконнике и воробьёв с голубями за окном. И этот мир рушился из-за того, что она слишком долго терпела, боясь побеспокоить.
В отделении неотложной медпомощи клиники имени Земского, передавая историю дежурному врачу, я поймала себя на мысли: мы не просто везём бабушку с больным животом. Мы везём человека, который полвека почти выстраивал свою независимость, и теперь она предательски сдала его в руки, от которых он бежал всю жизнь. «Надеюсь, успеют», – пронеслось в голове.
Следующий вызов поступил, когда мы только выехали от клиники. Мужчина, 26 лет, боль в животе. Повторный вызов за сутки. Первая бригада диагностировала почечную колику, обезболила, и тогда он от госпитализацией отказался. Наш визит предсказуем – скорее всего, больному стало хуже.
Встретил нас молодой человек, бледный, скрюченный от боли, но на удивление трезвомыслящий. Рядом – взволнованная девушка.
– Доктор, нам кажется, что это не почки! – выпалила она, едва я переступила порог. – Мы в интернете читали! Это может быть аппендицит! У него справа болит, и тошнило!
Я осмотрела пациента. Боль действительно, типичная для колики: острейшая, в пояснице, отдающая в пах. Положительный симптом поколачивания. Но была и нюансы – небольшая болезненность в правой подвздошной области, не характерная для классической колики. УЗИ, которое мы делаем на выезде, камней не показало. Но показало умеренное расширение чашечно-лоханочной системы почки. И правда, картина смазанная.
– Вы знаете, – сказала я, пока Саша готовил спазмолитик, – вы отчасти правы. Аппендицит, особенно при атипичном расположении отростка, может маскироваться под колику. Но есть нюансы.
Я провела для них, двух напуганных молодых людей в своей уютной, пахнущей пиццей и свежим кофе квартире, мини-лекцию. О том, как боль при колике не даёт покоя, заставляет метаться, а при аппендиците часто хочется лечь и не двигаться. О том, как проверяется симптом Пастернацкого (лёгкое поколачивание по пояснице). О иррадиации боли. Их лица постепенно менялись – от паники к сосредоточенному вниманию. Они слушали, как студенты на самой важной лекции в их жизни.
– В вашем случае, – заключила я, – данные всё же больше за почечную проблему. Но вы поступили абсолютно правильно, вызвав нас снова при сомнениях. Лучше десять раз перепроверить. Едем в больницу, нужно сделать КТ – это расставит все точки над i.
Они переглянулись, и напряжение в воздухе растаяло. Парень взял девушку за руку.
– Спасибо, доктор, – сказал уже спокойнее. – Просто когда не знаешь, так страшно.
– Понимаю. Это нормально.
Везя его на обследование, я думала о разнице между двумя вызовами. Анна Ивановна, для которой врач – почти мифическое существо из другого мира, и эти ребята, вооружённые интернетом и здоровой паранойей. Первые – не звонят, когда надо. Вторые – звонят, иногда даже когда не надо. И странным образом, правда часто оказывается где-то посередине. Их страх был острым, сегодняшним, громким. Страх Анны Ивановны – тихим, многолетним, въевшимся в душу. И от этого – ещё более опасным.
Третий вызов был из метро. «Женщине плохо». Сотрудники в ярких жилетах встретили нас у турникетов и провели в служебное помещение. На скамье, прислонившись к стене, сидела элегантная пожилая дама. На голове у неё был аккуратно приложенный к затылку окровавленный платок, который держал дежурный. Лицо – бледное, но глаза ясные и полные досады.
– Елена Станиславовна, 82 года, – отрекомендовалась она твёрдым голосом. – Шлёпнулась в вагоне. Глупость несусветная.
Оказалось, она ехала на день рождения правнука. Встала, чтобы подойти к двери на своей станции, вагон дёрнулся – и она потеряла сознание на несколько секунд. Упала, ударившись затылком о поручень.
– Как же я Машеньку подведу! Она торт испекла, ждёт! – в её глазах стояли непролившиеся слёзы, но не от боли, а от обиды на нелепую ситуацию.
Рана на затылке была серьёзной – рваная, около трёх сантиметров, с неровными краями. Требовала первичной хирургической обработки и швов. Пока Саша обрабатывал место повреждения, измерял давление и снимал ЭКГ (всё, к счастью, было в относительной норме, кроме испуга и лёгкой тахикардии), она беспрестанно рассказывала о правнучке Маше, о том, какой торт она приготовила («Наполеон», её любимый), как ждала этого дня.
– Вы знаете, Елена Станиславовна, – сказала я, пока мы везли её в травмпункт, – мы вас быстро починим. Если нет сотрясения, вас могут и отпустить сегодня. Вы ещё на торт успеете.
– Правда? – в её глазах вспыхнула надежда, яркая, детская.
– Шанс есть, – улыбнулась я. Не обещать – железное правило. Но дать надежду – иногда не менее важно.
В приёмном покое хирург, осмотрев рану, кивнул:
– Зашиваем. Час-полтора, и если не закружится голова – можете ехать на свой праздник. Только на такси.
Она сияла. Её мир, который рухнул на мгновение в дёргающемся вагоне, снова встал на свои оси. Не пропустит день рождения правнучки. В этом была её маленькая, но важнейшая победа.
Был уже день, до конца смены оставалось двадцать минут, но я осталась – не смогла уехать после одного, последнего вызова. Он поступил на рассвете. Мужчина, 50 лет, упал в ванной, не может встать.
Квартира обычная, чистая. В ванной комнате, на холодном кафеле, лежал мужчина. Лицо его было искажено гримасой боли, которую он отчаянно старался сдерживать. Левая нога была неестественно вывернута, выглядела короче. Классика. Перелом шейки бедра. «Вдовий перелом», как мрачно шутят между собой ортопеды, хотя случается подобное, конечно же, не только со вдовами… Хрупкость приходит не только с горем, но и с годами, с незаметно подкравшимся остеопорозом.
– Дмитрий Николаевич? Что случилось?
– Да чёрт его знает... На ровном месте. Поскользнулся, нога подкосилась, хруст... и всё.
В его голосе была злость – не на боль, а на собственную неуклюжесть, на предательство тела, которое всегда слушалось. Обезболили, аккуратно, вдвоём с Сашей, наложили шину Дитерихса – громоздкую, но эффективную конструкцию от подмышки до пятки, фиксирующую сустав на всём протяжении. Поставили капельницу.
– Как же я так... – повторял он, глядя в потолок, пока мы его несли на носилках, для чего пришлось обзвонить соседние квартиры, пока не отозвался один приветливый мужчина. – Жена на дачу уехала, вот и лежи...
– Теперь главное – терпение и хороший хирург, – сказала я. – Операция сейчас такие дела решает.
– Надолго?
– Зависит от многих обстоятельств. Но месяца через два ходить будете.
Он закрыл глаза, кивнул. В машине ехал молча. Смотрел в окно. Его молчание было красноречивее любых слов. В нём была горечь от осознания, что жизнь делится на «до» и «после» скользкого коврика в ванной. На «до», когда ты просто шёл в душ, и «после», когда ты – пациент, обречённый на месяцы реабилитации.
В травматологии, передавая его, я услышала от сестры: «Третий за неделю с таким. Все дома, все в ванных». И я снова вспомнила Анну Ивановну, её одинокую чистоту. Вспомнила Елену Станиславовну, спешившую на день рождения. Вспомнила этого мужчину, сильного ещё, но уже столкнувшегося с хрупкостью человеческого тела.
Мы уехали на базу, сдавая смену. Я сидела в тишине, допивая чай, и перед глазами стояли эти лица. Не диагнозы. Не «острый живот» или «перелом шейки бедра». А лица. Испуганные, растерянные, терпеливые, досадующие.
Саша, собирая сумку, вздохнул:
– Эх, бабушку ту жалко... одна.
– Им всем нужно, чтобы о них помнили, – сказала я, почти не думая. – Не просто говорили с ними раз в месяц по телефону. Помнили ежедневно. Купили бы тот же антискользящий коврик. Привезли бы раз в полгода к кардиологу. Заглянули бы просто так, чтобы чай попить.
Это не сентиментальность, а простая механика выживания. Наша работа начинается там, где эта механика дала сбой. Мы – «Скорая». Приезжаем, когда уже скользко, когда уже болит несколько дней, когда потерял сознание. Мы латаем, обезболиваем, везём. Но мы не можем купить этот коврик. Не можем зайти на чай. Не можем развеять тот тихий, многовековой страх «побеспокоить», который заставляет молчать до последнего.
Я вышла на улицу. Был уже полдень. Город шумел, жил, торопился. Где-то в нём Анна Ивановна, наверное, уже на операционном столе. Где-то Елена Станиславовна, с аккуратными швами под повязкой, допивает чай с «Наполеоном» в окружении семьи. Где-то молодой парень с коликой, уже зная точный диагноз, облегчённо вздыхает. Где-то мужчина с переломом ждёт своей очереди в операционную.
А завтра будет новая ночь. Новые звонки. Новые контакты с человеческой болью, страхом и одиночеством. И всё, что мы можем – это приехать. Быстро. И профессионально. А всё остальное – коврики, звонки, визиты – это уже не к нам. Это к тем, кто ждёт дома. Или не ждёт. Я села в свою машину, чтобы ехать домой, спать. Но перед тем как завести мотор, набрала номер мамы. Просто так. Услышать голос. Убедиться, что у неё с папой в родном Волхове всё хорошо. И напомнить, чтобы проверила коврик в ванной. Не скользит ли?