Квартира досталась Надежде от дедушки — того самого, что когда-то умел одним взглядом остановить спор за столом. После инсульта он жил у её матери, а ключи от своей четырёхкомнатной отдал внучке. Дом был из тех, где лестницы не торопятся, где стены помнят строгие голоса и чужие секреты. В подъезде соседи ходили мягко, будто несли на ладонях тёплый чай.
Сначала Надежде даже нравилось, что у Макара родня держится к ним поближе: кто на обследование, кто на юбилей, кто «на денёк перекантоваться». Она ставила чистые полотенца, находила лишнюю подушку, варила суп, улыбалась, ловила себя на мысли: «Ну вот, семья же…» — и тут же одёргивала себя. Не «семья». Это — её дом, дедов. А у Макара — привычка.
Сестра Макара, Лена, приезжала будто в гостиницу: чемодан — в комнату, телефон — в руку, и пошло:
— Надь, ты же дома? Я там куртку повешу в шкаф, ладно?
Не «можно?», а «ладно?», как будто вопрос уже закрыт.
Брат Макара, Вадик, первое время делал вид, что стесняется. Но очень быстро научился оставлять кружки «на потом», швырять на стул чужие носки, говорить с набитым ртом:
— Надь, а у тебя ещё котлеты есть? Я чё-то не наелся.
Дядя Макара, Юрий, с женой Татьяной, были вообще отдельной песней. Они заходили в квартиру, как на свою дачу: оглядывали углы, вздыхали, комментировали.
— Ой, какая планировка… Тут бы переставить, — тянула Татьяна. — А что это у вас комната закрыта?
— Там вещи дедушки, — ровно отвечала Надежда.
— Ну так убери, — бросал дядя. — Не музей же.
Надежда терпела. Не потому что мягкая — потому что надеялась на Макара. Он ведь муж. Он должен был понимать: нельзя превращать чужой дом в бесплатный перевалочный пункт, где бонусом ещё и стол, и чистые простыни, и улыбка хозяйки.
Однажды вечером она сказала Макару прямо, без кругов:
— Макар, это квартира моего дедушки. Не твоя. Не твоей родни. Мне надоело.
Он оторвался от телефона, будто его выдернули из тёплой воды.
— Опять ты начинаешь? Ну приехали люди, чё ты как…
— Как кто? — у Надежды даже голос стал ниже. — Как человек, которого здесь не спрашивают. Я не прислуга. Я не «обслужить» ваших.
Макар помолчал, почесал щёку.
— Ладно. Понял. Скажу, чтоб поменьше ездили.
И действительно — на пару месяцев наступила тишина. Надежда выдохнула. В конюшне дела пошли лучше, к ней записались новые девчонки на тренировки, она стала позже возвращаться домой и радоваться, что дома — просто дом. Без чужих чемоданов в коридоре.
Но потом грянула свадьба племянницы Макара. И всё вернулось — быстро и нагло, будто никто и не обещал.
— Надь, ты чё, не в теме? — Макар говорил так, будто она пропустила какой-то «общий чат жизни». — После свадьбы все к нам. Ну а куда ещё?
— К вам? — она выделила это слово, как иголкой. — Или ко мне, Макар?
Он не ответил. И это молчание было хуже любой грубости. Молчание означало: «Да какая разница. Всё равно проглотишь».
Надежда не проглотила. Злость в ней поднялась не вспышкой, а тяжёлым тёплым валом — спокойным, упрямым. И в этом спокойствии было что-то опасное.
***
В конюшне Надежда всегда чувствовала себя живой. Здесь всё было прямое: либо умеешь держаться в седле, либо падаешь. Лошади не терпят фальши — и за это Надежда любила их больше, чем некоторых людей.
В тот день к ней приехала подруга, Вероника. У Вероники был муж Артём и ребёнок — маленький Сашка, который мог часами смотреть, как чистят лошадь, и шептать:
— Она как большая игрушка… только настоящая.
Вероника выглядела усталой. Они продали старую квартиру, купили новую, и теперь застряли между ремонтом, коробками и временными ночёвками у знакомых. Вероника держалась, но Надежда видела: ещё немного — и подруга начнёт улыбаться уже через силу.
— Насть… — оговорилась Вероника и тут же махнула рукой. — Надь, я у тебя не буду просить. Не хочу напрягать.
— Я сама предложу, — Надежда перебила. — Поживёте у меня. Сколько надо.
Вероника подняла брови:
— Макар нормально к этому?
Надежда усмехнулась без радости.
— А Макар у меня давно «нормально» только тогда, когда удобно ему. Теперь будет удобно мне.
Вероника замялась:
— Ты уверена? Твои… ну, его…
— Его «вечно тут в квартире», — Надежда произнесла это чужими словами, будто примеряла их на язык. — Теперь и мои поживут.
Она сказала это, и внутри будто щёлкнуло. Не план мести — нет. Скорее решение: перестать быть ковриком у двери. Она не строила хитрых схем. Она просто перестала уступать.
Вечером, когда Макар приехал, Надежда встретила его спокойно:
— Вероника с Артёмом и Сашкой поживут у нас. У них ремонт.
Макар застыл, как будто ему на ботинок наступили.
— Чего? Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— Это что за цирк? — он уже заводился. — Ты вообще с головой дружишь?
— Макар, не начинай. Ты ж сам любишь гостей. Вот. Гости.
Он прошёлся по конюшне, будто искал, на что сорваться. Глянул на стойла, на седло, на ведро с кормом.
— Это другое.
— Конечно, другое, — Надежда улыбнулась, но улыбка была холодная. — Твоим можно, моим — нет.
Макар сплюнул в сторону песка, будто отвращение.
— Ладно. Я понял. Ты решила меня позлить.
Надежда ответила просто:
— Я решила жить в своём доме так, как считаю нужным.
И Макар впервые не нашёлся сразу. Ему было привычно, что Надежда — крепкая, работящая, но уступчивая. А тут она говорила так, как говорят люди, которые уже устали объяснять.
Когда он уехал, Вероника тихо сказала:
— Надь, ты как будто другая.
— Я та же, — Надежда провела ладонью по шее лошади. — Просто больше не буду молчать. Молчание — это их любимая еда. Я им больше не накрою.
***
Макар выращивал овощи и любил говорить, что «земля всё помнит». Он вставал рано, умел по одному листу понять, чего не хватает растению, мог ругаться на рассаду, как на живого упрямца:
— Ну давай, не финти, расти ровно!
Но с людьми у него была другая привычка: если человек рядом — значит, должен. Должен поддержать, должен уступить, должен молчать. Особенно если это жена и если это квартира «на халяву», как он думал в глубине души, хоть и не говорил вслух.
После новости про Веронику Макар поехал в теплицы злой. Не «в бешенстве», нет — он был раздражён и уязвлён. Его привычный порядок треснул.
К нему подъехали Лена и Вадик — на минутку, «по делу». Они всегда приезжали «на минутку», а уезжали с багажником овощей и пакетом «на гостинцы».
— Макар, — Лена заговорила первой, — это чё за прикол? Надь там каких-то заселила.
— Да она совсем… — Макар махнул рукой. — Психует.
Вадик хмыкнул:
— Слышь, а мы-то как? Мы ж на следующей неделе думали подъехать. Мне там надо в центр, по делам.
— И дядя Юра с Танькой уже настроились, — Лена добавила. — Они же не в общаге будут жить.
Слово «общага» ударило Макара по самолюбию, как плевок. Он сам хотел, чтоб родня считала их квартиру чем-то вроде семейного штаба. Ему нравилось ощущение власти: «приезжайте ко мне». Он не говорил «к Надежде». Он говорил «ко мне».
— Разберусь, — буркнул Макар и пошёл между грядками, где зелень стояла ровными рядами, как солдаты.
Но в голове крутилась одна мысль: Надежда посмела сделать по-своему. Не спросила. Не прогнулась. И самое страшное — сделала это естественно, без оправданий.
Он позвонил ей вечером, голос был натянутый:
— Надя, слушай. Мне едут мои. Четверо. Лена, Вадик, дядя Юра с Танькой. Ты там своих… ну, реши вопрос.
— У нас все комнаты заняты, — спокойно ответила Надежда.
— Не прикалывайся. Это мои родственники.
— А Вероника — моя подруга. И у неё ребёнок. И она не ведёт себя как хозяин в чужом доме.
— Ты меня ставишь в позорное положение, — Макар уже шипел. — Я им что скажу?
— Скажешь правду, — Надежда даже не повысила голос. — Что это квартира моего дедушки, и я не гостиница.
Макар замолчал на секунду, и Надежда услышала тяжёлое дыхание.
— Ты дома общежитие устроила, да? В отместку?
— Называй как хочешь, — ответила она. — Но я больше не буду терпеть.
Он положил трубку резко.
В ту ночь Макар долго не мог уснуть. Он думал не о том, что перегнул. Он думал о том, как вернуть привычное: чтобы Надежда снова стала «нормальной», то есть удобной. И он решил, что приедет домой и устроит разнос при всех. Публично. Чтобы она «поняла». Чтобы её «на место».
Он был уверен: жена в присутствии чужих людей не рискнёт. Не закричит. Не полезет руками. Не станет позорить его.
Он плохо знал Надежду, когда у неё кончается терпение.
***
Родственники Макара приехали днём — всем табором. Четверо. С пакетами, дорожными сумками и такой уверенностью, будто их здесь ждали с медалью.
В коридоре уже стояла обувь Вероники и Артёма, в комнате спал Сашка после прогулки. Вероника помогала Надежде на кухне — не по-хозяйски, а по-человечески: вытерла стол, спросила, куда поставить чай.
Звонок в дверь был длинный, требовательный.
Надежда открыла — и сразу увидела лица, которые не здороваются, а оценивают.
— Ну наконец-то, — Лена шагнула первой, будто её задержали на ресепшене. — Мы уже устали.
Дядя Юра протиснулся следом, оглядел коридор:
— А чё так заставлено? Это что за люди?
Татьяна поджала губы:
— Ой, а у вас тут… гости?
Надежда кивнула:
— Да. Вероника с семьёй. Временно.
Лена бросила сумку на пол так, будто пол обязан выдержать.
— И где нам? Мы ж не на коврике.
В этот момент из комнаты вышел Артём, поздоровался спокойно:
— Здравствуйте.
Вадик вместо ответа уставился на него и спросил у Надежды, не стесняясь:
— Это кто вообще?
И как по команде вошёл Макар. Не поздоровался. Глаза злые, рот уже готов к речи.
— Вот! — он махнул рукой на коридор. — Вот что я говорил. Ты кого сюда наприглашала? Ты устроила тут… бардак!
Надежда не стала отступать. Она шагнула к нему ближе, чтобы он видел её лицо.
— Макар, не ори при ребёнке.
— А ты не учи меня! — он взвился. Слюна на губах, как у человека, который не умеет держать себя. — Это что за непонятные тут живут? Ты вообще берега попутала?
Родственники зашевелились, как публика перед дракой: кто-то ухмыльнулся, кто-то начал переговариваться.
— Вот-вот, — поддакнула Татьяна. — Макар, скажи ей. А то распоясалась.
Надежда почувствовала, как злость встаёт в ней, как лошадь на дыбы: мощно, прямо, без украшений.
Она сказала громко, чтобы всем было слышно:
— Это квартира моего дедушки. Деда, который отдал её мне. И я решаю, кто тут живёт. Не ты. И не твоя родня.
Макар моргнул. Публично его ещё так не ставили. Он хотел, чтобы она сжалась, оправдалась. А она подняла голос. И в её голосе было не оправдание — приказ.
— Ты специально, да? — Макар шагнул к ней. — Ты мне назло это сделала!
— Мне надоело, — отрезала Надежда. — Я устала, что вы тут как у себя. «Накорми, уступи, промолчи». Не будет так.
Лена фыркнула:
— Ой, слушайте, началось. А мы-то при чём?
Надежда повернулась к ней:
— При том, что вы приезжаете и ведёте себя так, будто я обязана. Я не обязана.
Дядя Юра поднял палец:
— Ты давай не умничай. Макар тут мужик. Он сказал — значит так.
И тут Макар сорвался окончательно. Он рванул вперёд, схватил Надежду за плечо, будто хотел развернуть её силой.
— Ты сейчас всех выселяешь. Слышишь? Сейчас же!
Это было то самое касание, после которого внутри у Надежды что-то щёлкнуло, как защёлка на стойле. Не страх. Не ступор. Злость — чистая, горячая, рабочая.
— Руки убрал, — сказала она.
Макар только усмехнулся — презрительно, уверенно.
— И чё ты сделаешь?
Надежда не отвечала словами. Она уже шагнула на кухню, где на столе лежала скалка — не оружие, обычная вещь, которой она утром раскатывала тесто. Ей не надо было искать «подходящий предмет». Она взяла то, что было под рукой.
— Надь… — Вероника испуганно выдохнула.
— Уведи Сашку в комнату, — коротко бросила Надежда, не оборачиваясь.
Макар пошёл за ней, продолжая орать:
— Ты в своём уме? Положи! Ты что, меня пугать решила?
Надежда развернулась. И когда Макар снова потянулся к ней, она ударила скалкой — не «куда попало», а прямо в глазницу, как бьют по наглости, которая привыкла безнаказанно жить.
Макар взвыл и отшатнулся, схватившись за лицо.
— Ты…!
Синяк наливался быстро, глаз слезился. Он моргал и не мог поверить, что это случилось с ним — с тем самым Макаром, который всегда давил голосом и привычкой.
— Я тебя предупреждала, — сказала Надежда громко. — Руки не распускай.
Лена ахнула, но тут же кинулась вперёд:
— Ты больная?! Да как ты…
Надежда шагнула к Лене, и Лена вдруг притормозила. Ей стало ясно: это не спектакль. Это настоящая злость женщины, которую долго делали удобной.
Вадик попытался протиснуться в коридор, чтобы «пройти и занять комнату» по инерции, но Надежда преградила путь и толкнула его в грудь так, что он споткнулся о сумку.
— Не шастай тут, — сказала она. — Вы не заселяетесь.
Дядя Юра, красный, полез с нравоучениями:
— Да ты что творишь, бессовестная…
Надежда повернулась к нему:
— Ещё слово — и вылетишь первым.
Татьяна попыталась схватить Надежду за рукав, будто это «женский разговор»:
— Ты чё, не понимаешь? Мы ж родня!
Надежда резко дёрнула руку — ткань на рукаве Татьяны треснула, пуговица отлетела и покатилась по полу.
— Родня? — Надежда усмехнулась. — Родня так не разговаривает и не командует в чужом доме.
Макар, держась за глаз, вдруг стал ещё злее — от унижения. Он бросился к Надежде, пытаясь взять её на силу.
И тут она показала, что конюшня и тяжёлая работа — это не «милое хобби». Она ударила его в живот коленом, коротко, жёстко. Макар согнулся. А она добавила пинок ниже — в пах, без пафоса, как отсекают попытку лезть дальше.
Макар захрипел, осел на корточки.
Надежда схватила его за волосы — грубо, по-настоящему, без церемоний — и потащила к двери, как тащат человека, который сам выбрал быть не гостем, а проблемой.
— Ты офигела! — выдавил он, пытаясь цепляться ногами за пол.
Она не отвечала. Волокла.
По пути она наступила ему на край штанины — ткань хрустнула и разошлась на бедре. Рваные штаны выглядели нелепо, почти смешно, если бы не то, что Макар стонал и пытался вырваться.
— Надя, остановись… — Лена пискнула, но голос у неё был уже не наглый. Он был тонкий, растерянный.
Надежда распахнула дверь в подъезд.
— Вышел, — сказала она Макару.
Он попытался подняться, но она дёрнула сильнее, и он вывалился на площадку, как мешок. Надежда не дала ему собраться — вытолкнула следом сумку Лены, потом Вадика, потом дяди Юры. Вещи глухо падали на плитку подъезда.
— Вы что делаете?! — дядя Юра возмущался, но уже пятился. Он видел, что здесь не прокатит «я старше — я прав».
Лена попыталась схватить свой чемодан, и Надежда оттолкнула её так, что Лена царапнула ладонью о перила и зашипела от боли.
— Аккуратнее надо было жить, — отрезала Надежда. — Тогда бы и руки целы были.
Вадик, красный, злобный, замахнулся было на Надежду — но она шагнула к нему так близко, что он отступил сам. У него в глазах читалось: «Не, с этой лучше не связываться».
Вероника стояла в коридоре, бледная, но молчаливая. Артём держал её за локоть и тоже молчал. Они понимали: Надежда не устраивает шоу. Она защищает своё.
Макар, сидя на площадке, пытался подняться, но его качало. Он смотрел на Надежду так, будто увидел незнакомку.
— Ты… ты мне жизнь ломаешь, — прохрипел он.
— Это ты ломал, — сказала Надежда. — Годами. Просто думал, что я не отвечу.
Она шагнула внутрь, сняла связку ключей с крючка и, не торопясь, закрыла дверь. Замок щёлкнул — сухо, окончательно.
И на секунду в подъезде стало тихо. В этой тишине Макар вдруг понял: он не хозяин. Он даже не гость. Он — человек, которого выставили.
***
Макар ещё минуту сидел, пытаясь перевести дыхание. Лена суетилась, причитая:
— Это же ненормально! Макар, ты видал? Она тебя… скалкой!
Вадик шарил глазами по дверям соседей, будто искал свидетелей, которые «поддержат». Но двери не открывались. Дом партийных чиновников был домом старой выучки: чужие скандалы тут не подхватывали на лету.
Дядя Юра дёрнул ручку двери Надежды — закрыто. Он заорал:
— Открывай! Это безобразие!
Из-за двери спокойно, громко ответила Надежда:
— Юрий, ещё раз дёрнете дверь — я выйду и выкину вас вместе с ручкой. Уходите.
Татьяна шепнула мужу:
— Юр, давай… ну его. Она как с цепи. Неадекват.
Слово «неадекват» было их любимым ярлыком на людей, которые переставали терпеть. Макар ухмыльнулся криво:
— Сейчас… сейчас она откроет. Поняла, что перегнула. Куда денется…
Он говорил это, чтобы поверить самому. Он всё ещё был уверен: Надежду можно «додавить» стыдом, шумом, давлением. Он поднялся, поморщившись, и снова подошёл к двери.
— Надя, открывай, — сказал он уже другим тоном, будто «разумным». — Хватит вот этого цирка. Ты сейчас всех пугаешь. Ребёнок там. Ты сама потом жалеть будешь.
Надежда молчала.
Макар продолжил — нагло, вязко:
— Слышь, ты пойми: квартира хоть и твоя, но мы тут вместе живём. Ты обязана считаться. Ты мне сейчас устраиваешь показуху, а завтра сама же…
— Завтра у тебя не будет «вместе», — ответила Надежда из-за двери. — Всё.
Макар засмеялся — не весело, а зло.
— Да ладно. Ты серьёзно? Ты меня выгоняешь? Меня?
Он будто споткнулся о собственное «меня». Он не мог это принять. С ним так нельзя. Он же мужик, он же главный.
И тут произошло то, чего он точно не ждал.
С лестницы поднялась Надеждина мать, Ирина, а рядом — дед. Не в инвалидном кресле, как привыкли видеть его родственники. Он шёл медленно, с тростью, но сам. Лицо было сероватое, глаза уставшие, но взгляд — прямой.
Макар моргнул, как от яркого света.
— Дед…? — выдохнул он. — А ты… ты как здесь?
Дед остановился на площадке, посмотрел на разбросанные сумки, на рваные штаны Макара, на мокрый глаз.
— Я, значит, «как». А вы — «как», — сказал он тихо, и от этой тихости у Лены вдруг пропала вся смелость.
Ирина, мать Надежды, холодно оглядела компанию:
— Надя позвонила. Сказала, что тут устроили проходной двор. Я решила, что деду полезно увидеть, во что превратили его квартиру.
Дед поднял трость чуть выше, не угрожая, а как точку в разговоре.
— Макар, — сказал он ровно, — ты в моём доме больше не живёшь. Понял?
— Да вы что… — Макар попытался улыбнуться, будто сейчас всё отыграется назад. — Да это… семейные разборки. Надь вспылила.
— Надежда не вспылила, — дед медленно повернул голову к двери. — Она наконец-то сделала то, что должна была сделать давно.
За дверью послышались шаги. Щёлкнул замок, и Надежда вышла — уже без скалки. Просто Надежда, крепкая, живая, с глазами, в которых была злость, но и ясность.
Макар посмотрел на неё и вдруг понял: она не сломана. Она не плачет. Не просит. Не оправдывается.
— Ты… ты реально вот так? — прошептал он.
— Реально, — ответила Надежда. И кивнула на вещи. — Забирайте и уходите.
Лена тут же начала причитать:
— Да ты потом пожалеешь! Ты одна останешься!
Надежда сделала шаг к ней, и Лена осеклась.
Вадик, делая вид, что «ему всё равно», схватил свою сумку:
— Да ну вас. Вообще не надо было ехать. Цирк какой-то.
Он повернулся к Макару:
— Ты сам разруливай, мне это не надо.
Дядя Юра попытался ещё что-то сказать, но Татьяна дёрнула его за рукав:
— Юр, хватит. Пойдём.
И они пошли — быстро, нервно, оглядываясь, как будто боялись, что Надежда передумает и выйдет ещё раз. Сторонники Макара рассыпались моментально. Никакой «родни до гроба». Только свои чемоданы и своя шкура.
Остался один Макар.
Он сделал шаг к Надежде, лицо перекосилось:
— Ты меня унизила при всех. Ты меня выставила как…
— Как того, кто превратил чужую квартиру в бесплатный отель, — перебила Надежда. — И ещё требовал сервиса.
Макар вдруг рванулся вперёд — не думая. Возможно, хотел схватить её, затолкать обратно, заставить замолчать.
И вот тогда, когда со стороны могло показаться, что её сейчас «дожмут», Надежда сделала отчаянное — не красивое, не киношное, а простое и мощное.
Она встретила его движением корпуса, как на тренировке с лошадью: шаг в сторону — и Макар пролетел мимо. Она схватила его за ворот, рванула на себя, и ткань рубашки затрещала. Затем второй рукой дёрнула за пояс — и Макар снова потерял равновесие.
— Ты хотел силы? — сказала Надежда тихо. — Получай.
Она толкнула его к перилам, не давая опомниться, и резко сдёрнула с него куртку так, что рукав вывернулся, нитки пошли стрелой. Макар попытался ударить, но Надежда поймала его руку, выкрутила и коротко ударила ладонью по больному глазу — не до крови, но так, что он взвыл и согнулся.
Дед стоял рядом и не вмешивался. Он смотрел, как взрослый человек наконец-то получает границу. И в этом взгляде было не одобрение драки — а одобрение правды.
Макар упал на колено, тяжело дыша.
— Хватит… — выдавил он, уже без наглости.
Надежда наклонилась к нему:
— Я не строила планов. Я просто устала. И всё.
Она подняла его чемодан, который Лена бросила, и поставила рядом с ним на площадку.
— Забирай. И уходи.
Макар поднял голову, и в глазах у него было неверие — вязкое, детское.
— Ты… ты правда меня выгоняешь.
— Да, — сказала Надежда. — Прямо сейчас.
Он попытался что-то сказать, но в этот момент из подъезда донеслись быстрые шаги: Лена уже тянула Вадика вниз, дядя Юра с Татьяной почти бежали. Они не оглядывались. Разбежались, как крысы, бросив своего «главного» без секунды колебаний.
Макар остался один со своей болью и чемоданом. И это было самым неожиданным наказанием: не только потеря квартиры и жены — а внезапное понимание, что все его «свои» были рядом только пока им было удобно.
Надежда закрыла дверь перед его лицом. Не театрально. Просто закрыла.
Внутри квартиры Вероника стояла у стены, прижимая к себе сонного Сашку. Артём молча поднял с пола случайно упавшую варежку ребёнка и положил на тумбу.
Ирина посмотрела на Надежду:
— Ты как?
Надежда выдохнула. Злость ещё гуляла в груди, но в ней уже появлялась другая тяжесть — облегчение.
— Нормально. Я больше не буду терпеть.
Дед медленно кивнул:
— Дом должен быть домом. А не проходным двором.
И в этот момент Надежда вдруг поняла, что всё, что казалось катастрофой, на самом деле было возвращением себя. Она не победила «красиво». Она победила по-настоящему — руками, голосом, злостью, которой больше не стыдно.
А Макар ещё долго стоял на площадке, глядя на закрытую дверь, и не мог поверить, что это случилось именно с ним. Что привычная наглость не сработала. Что «общежитие» оказалось не ловушкой для Надежды, а зеркалом, в котором он увидел себя — и проиграл.
Автор: Анна Сойка ©
ЧИТАТЬ "Ищу натуральную жену" (фантастика)
Абели, хозяйка небольшого брачного агентства на планете Арин, принимает заказ на поиск натуральной жены. Клиент Абели по имени Ивер исчезает раньше, чем она понимает, что выполнить заказ невозможно. Муж Абели Лоритс, следователь по профессии, проявляет интерес к её клиенту, поскольку тот мистическим образом смог воздействовать на опытного полицейского и скрыться. Ивер прилетает в город Тидж ради скромной на вид тетради, однако в спешке она теряется. Ивер отчитывается своему руководству о проделанной работе и уже собирается покинуть планету Арин. Но тут внезапно выясняется, что…
