Константин стоял в дверном проёме кухни так, будто его туда прибило сквозняком. В руках — телефон, на лице — паника, в глазах — та самая привычная просьба: «сделай так, чтобы всем было удобно, кроме тебя».
Маргарита молча застёгивала молнию на дорожной сумке. Не суетилась, не металась. Просто складывала вещи так, как складывают партитуры в архив: спокойно и окончательно.
Константин сглотнул и выдохнул:
— Куда ты? К нам же мама едет! — в панике спросил супруг, глядя на чемоданы.
Маргарита даже не подняла головы.
— Вот именно. Она едет. А я — нет.
— Рит, ну не начинай… Она на пару часов. Чай, посидит…
— «Пара часов» у твоей мамы — это два дня с ночёвкой и лекцией «как надо жить». И ещё список, что купить «на квартиру». — Маргарита щёлкнула замком сумки. — Я не подписывалась быть приложением к вашим выходным.
Константин сделал шаг ближе. Голос стал вязким, как клей:
— Ты ведёшь себя как… как чужая. После всего.
Маргарита наконец посмотрела. Улыбки не было.
— После чего «всего»? После того, как мы пожили у неё, потому что «надо помочь одинокой женщине после болезни», и вместо экономии у нас пошли траты на её «коммуналку», «ремонт», «срочно поменять кран»? После того, как каждую твою зарплату она делила глазами на две части: «на вас» и «на меня»? Или после того, как ты обещал: «больше не придёт», — а теперь стоишь и делаешь вид, будто это я тебя предаю?
Константин дёрнул губой:
— Она моя мать. Ты обязана…
Маргарита подняла ладонь.
— Не произноси это слово. «Обязана». Оно у тебя как кнопка: нажал — и жена должна стать удобной.
Он попытался взять её за локоть. Маргарита резко отдёрнула руку.
— Не трогай.
— Ты сейчас соберёшься и уйдёшь, да? Прямо вот так? — Константин повысил голос. — Это нормально вообще?
— Нормально — это когда меня уважают. — Маргарита поправила ремень сумки. — А у вас уважение заканчивается там, где начинается Людмила Павловна.
Константин будто обжёгся её спокойствием. Ему хотелось, чтобы она оправдывалась, металась, плакала. Чтобы можно было сказать: «Ну вот, истерика». А она стояла, как дирижёр перед оркестром: в тишине, но всё уже решено.
— Слушай… — Он резко смягчился и заговорил быстро. — Давай так: она приедет, ты никуда не уходишь, просто нормально сидишь. Я же попросил! Я же между вами…
— Ты не «между». Ты на её стороне. — Маргарита взяла вторую сумку. — Каждый раз.
— Ты сейчас делаешь мне больно, Рит.
— А мне что, делать удобно?
Константин шагнул и встал перед дверью.
— Не выйдешь.
Маргарита медленно поставила сумку на пол.
— Ты серьёзно?
— Да. Потому что это уже… — он запнулся, как будто искал слово, которое оправдает всё. — Это уже предательство.
Маргарита посмотрела на него так, как смотрят на человека, который внезапно заговорил чужим голосом.
— Предательство — это когда ты обещал и соврал. — Она подошла вплотную. — Первый раз — когда сказал: «мама больше не будет приезжать каждые выходные». Второй раз — когда снова сделал вид, что это «мелочь». Третий — когда решил, что можешь меня запереть.
Она подняла руку.
— Рит, не надо…
Пощёчина прозвучала сухо, без театра. Константин моргнул, будто не понял, что это случилось с ним.
— Это за первое, — сказала Маргарита ровно. — За то, что ты меня сдал.
Он сделал движение к ней — резкое, обиженное, уже без попытки быть «правильным».
— Ах вот как? Ты у нас смелая? На меня руки?
Маргарита усмехнулась коротко, зло.
— Я вообще-то музыковед. Я привыкла различать фальшь.
Он схватил её за плечи. Не ударил — но сжал так, что стало ясно: он решил «наказать», как будто она вещь, которую можно поставить на место. Маргарита не стала юлить и «мириться». Она рванулась, но Константин перехватил крепче.
— Сядь. И будь нормальной, — процедил он.
Внутри Маргариты что-то щёлкнуло. Не страх. Злость — горячая, ясная.
Она не строила планов. Не считала шаги. Просто действовала.
Маргарита резко подняла колено, ударила его в бедро, освободилась на полшага. На полу у двери валялся его ботинок — он сам скинул обувь, когда утром ходил по квартире, собираясь «встретить маму правильно». Маргарита схватила ботинок за пятку и, не раздумывая, врезала Константину прямо в нос.
Он отшатнулся, застонал, ладонью прикрыл лицо.
— Ты… ты что творишь?!
— Это за второе, — сказала Маргарита, дыша часто. — За то, что решил держать меня руками.
Она рванулась к двери. Константин, уже озверев, бросился следом и ухватился за её куртку. Ткань натянулась, как струна. Маргарита дернулась — и куртка на нём же, на его тонкой домашней кофте, треснула швом. Она схватила его за ворот и дёрнула так, что пуговицы посыпались на пол.
— Отпусти! — крикнула Маргарита так, что даже холодильник, казалось, вздрогнул. — Ты меня не удержишь!
В этот момент в замке повернулся ключ.
Дверь начала открываться.
И голос Людмилы Павловны снаружи, бодрый и уже хозяйский, произнёс:
— Ну здравствуйте, мои дорогие! Я вовремя?
***
Маргарита вылетела на лестничную площадку первой — с сумкой, с волосами, сбившимися на лоб, и с тем выражением лица, от которого обычно люди сразу вспоминают, что им срочно куда-то надо.
Людмила Павловна стояла с пакетом, как с трофеем, и с тем самым видом победителя: «я приехала, значит, всё под меня». За её спиной маячил Глеб — друг Константина, вечно «временно без денег», зато с бесконечным мнением. Глеб зависел от Людмилы Павловны: она «подкидывала» ему то на телефон, то «на проезд», то «на жизнь», и он отрабатывал — улыбкой и поддакиванием.
Константин вышел следом, держась за нос, но стараясь выглядеть так, будто он всё контролирует.
Людмила Павловна окинула Маргариту взглядом с головы до пят, задержалась на сумке.
— Это что у нас такое? Театр? — сказала она сладко. — Ты куда собралась, Маргарита?
— Домой, — коротко ответила Маргарита.
— Так ты и так дома, — влез Глеб и тут же добавил, понизив голос, будто мудрость выдаёт: — Не кипятись. Мама Кости — женщина опытная.
Маргарита повернулась к нему.
— Глеб, ты вообще кто в этом разговоре? Декорация?
Глеб поперхнулся, но быстро нашёлся:
— Я друг! Я просто… ну… чтобы без лишнего.
Людмила Павловна шагнула ближе к двери, словно собиралась войти мимо Маргариты, как мимо вешалки.
— Константин, что у вас тут творится? — спросила она, уже заранее решив, что виновата не её сын и не она.
Константин, морщась, выдавил:
— Она… она уходит. Из-за тебя.
Маргарита резко повернулась к нему.
— Нет. Из-за тебя. Не перекладывай.
Людмила Павловна прищурилась.
— Как ты разговариваешь с мужем? — произнесла она с таким презрением, будто Маргарита сейчас плюнула на ковёр. — Я, между прочим, после болезни, одна… А ты нос воротишь. Всё тебе не так. То подруги, то «выходные». Ты бы хоть раз нормально встретила!
Маргарита усмехнулась — зло, без радости.
— «Нормально встретила» — это когда я с утра на кухне, потом слушаю про ваши молодые годы, потом вы забираете Константина «поговорить», а вечером он ходит и на меня смотрит, как будто я вам что-то должна. Я не подписывалась на этот цирк.
— Цирк? — Людмила Павловна подняла брови. — А кто тебя сюда взял? Кто тебя терпел? Кто тебе помогал, когда вы без денег были?
Слово «терпел» ударило Маргариту сильнее, чем хватка Константина.
Она сделала шаг вперёд, почти вплотную к Людмиле Павловне.
— Вы меня не «терпели». Вы меня проверяли. Давили. Выжигали. Потому что вам надо, чтобы у Константина не было семьи — был только вы и он, как мальчик на поводке.
Константин рявкнул:
— Не смей так говорить о маме!
Маргарита повернулась к нему и, не думая ни о последствиях, ни о «как выглядит со стороны», ударила его пощёчиной второй раз.
Чётко. Осознанно.
— Это за третье, — сказала она. — За то, что ты снова выбрал удобство.
На площадке повисла тишина, в которой было слышно, как где-то внизу хлопнула дверь лифта.
Глеб попытался отыграть «миротворца», но его голос прозвучал жалко:
— Ну вы чего… это же семья… ну не надо так…
— Не надо мне слово «семья» как пластырь на гвоздь, — отрезала Маргарита. — Я не буду молчать, чтобы вам было комфортно.
Людмила Павловна побледнела, но быстро надела привычную маску:
— Константин, ты видишь? Она тебя унижает. Она тебя не уважает. Она… она тебя бьёт!
— А ты его уговариваешь меня запереть, — бросила Маргарита. — Это нормально? Или у вас в понятиях «уважение» — это когда жена сидит тихо?
Константин сделал шаг к Маргарите, уже без попытки держать себя в руках.
— Хватит спектаклей. Сумки — в квартиру.
Он потянулся к ручке сумки, но Маргарита резко отдёрнула её и толкнула его плечом так, что он ударился лопаткой о стену. Не сильно, но унизительно — как того, кто думал, что всё решает.
И вот тут он растерялся. Он ожидал слёз, уговоров, тихого «ну ладно». Но получил злость. И ещё — силу.
Маргарита подняла сумку.
— Я ухожу. И вы меня не остановите.
Она пошла вниз, не оглядываясь.
Людмила Павловна глухо сказала вслед, как приговор:
— Уйдёшь — не возвращайся.
Маргарита бросила через плечо:
— Отлично. Хоть в чём-то вы наконец честны.
И только на пролёте ниже она услышала, как Константин сорвался:
— Рит! Вернись сейчас же!
Но это уже было поздно. Не потому что Маргарита «обиделась». А потому что она устала жить, как чужая в собственной жизни.
***
Маргарита шла быстро, пока не почувствовала, что в груди колотится слишком громко. У неё дрожали пальцы — не от страха, от напряжения. Злость ещё держала её на ногах.
Она свернула к маленькому кафе неподалёку от здания, где иногда читала лекции — о музыке рубежа веков, о том, как в гармонии прячутся человеческие привычки: кто-то тянет вверх, кто-то давит вниз. Сегодня всё это казалось не теорией.
За столиком у стены сидела Даша — подруга, «по несчастью». У Даши дома тоже была вечная борьба: там тоже приезжали «погостить» и учили «как надо». Только Даша всегда глотала, как горькую микстуру.
Увидев Маргариту с сумкой, Даша выпрямилась:
— Рит… ты чего? У тебя лицо… ты как после драки.
— Почти, — коротко ответила Маргарита и села. — Я ушла.
Даша охнула:
— Прямо совсем?
— Прямо совсем. — Маргарита провела ладонью по лбу. — Он решил меня не выпускать. Представляешь? Встал у двери и такой: «не выйдешь».
Даша раскрыла рот.
— Серьёзно?
— Серьёзно. А потом ещё «мама едет». И вот я — с сумкой, а он — с претензиями, как будто я должна играть роль хорошей девочки.
Даша понизила голос:
— И что ты… как ты выбралась?
Маргарита посмотрела на неё прямо.
— Злостью. Я не стала умной, правильной, удобной. Я стала злой. И это оказалось единственным, что они понимают.
Она сказала это спокойно, но внутри всё ещё кипело. Маргарита вспомнила его руки на плечах — не как у любимого, а как у хозяина. Вспомнила его взгляд: «никуда ты не денешься». Вот это и было настоящим предательством: не измена с другой женщиной — хотя и она ещё всплывёт — а измена самому смыслу их брака.
Даша осторожно спросила:
— Рит… он ведь может… ну… приехать сюда.
— Пусть приезжает.
— Ты не боишься?
Маргарита усмехнулась:
— Я боюсь снова жить, как будто мне выдали инструкцию: «не шуметь, не злиться, улыбайся». А его — не боюсь. Я его слишком хорошо увидела.
К ним подошла официантка, Маргарита заказала чай и воду — не из нежности к себе, а чтобы руки были заняты.
Даша нервно теребила салфетку.
— Ты думаешь, Людмила Павловна отстанет?
— Такие не «отстают». Они не умеют отпускать. — Маргарита наклонилась ближе. — Но знаешь что? Я тоже больше не умею отступать.
Даша вдруг выдохнула:
— Я тебе завидую. По-хорошему. Я бы так не смогла.
— Сможешь, когда тебя доведут до края, — сказала Маргарита и тут же добавила, без пафоса: — Только не жди края.
Телефон Маргариты завибрировал. На экране — «Костя».
Она не взяла.
Потом сообщение: «Ты опозорила меня при маме. Вернись. Сейчас».
Маргарита прочитала и положила телефон экраном вниз.
— Он думает, что я его «опозорила», — сказала она Даше. — А то, что он меня унижал месяцами — это нормально, да?
Даша молча покачала головой.
Маргарита вдруг вспомнила, как пару недель назад Константин «случайно» оставил на столе телефон, а там — переписка с Алисой, его бывшей. Не откровенная, без прямых признаний. Но липкая: «помнишь, как было», «с тобой легче», «ты бы маме понравилась». И главное: «Рита слишком колючая».
Тогда Маргарита не устроила сцену. Просто спросила.
Константин ответил так, как отвечают те, кто уверен в своей правоте:
— Ты не понимаешь. Мы просто общаемся. Алиса нормальная. Она без этих твоих выкрутасов.
Вот это было первое предательство, за которое сегодня прилетела пощёчина. И не потому, что «бывшая» — это конец света. А потому что он сравнивал. Принижал. И делал это легко, будто имеет право.
Маргарита подняла чашку, сделала глоток и вдруг сказала Даше:
— Если он сюда приедет и начнёт тащить меня назад — я буду кричать. Громко. Мне плевать, кто что подумает.
Даша вздрогнула:
— Рит, ну…
— Не «ну». — Маргарита посмотрела на неё жёстко, но без злобы. — С нас всю жизнь делают тихих. А потом удивляются, что мы вдруг не выдерживаем.
Телефон снова завибрировал. Теперь — голосовой. Маргарита нажала и услышала Константина, сиплого, злого:
— Ты думаешь, ты победила? Ты сейчас вернёшься, иначе я приеду и сделаю так, что ты сама пожалеешь.
Даша побледнела:
— Это угроза…
Маргарита поднялась.
— Значит, приедет. Отлично.
— Рит, может, уйдём отсюда?
Маргарита взяла сумку.
— Нет. Я не буду бегать. Я и так слишком долго бегала — за час до приезда его мамы, к подругам, лишь бы не слышать её «советы». Хватит.
Она расправила плечи. Внутри было странно пусто — как в зале перед концертом, когда свет уже погасили и обратной дороги нет.
***
В консерваторском корпусе Маргариту знали. Здесь она была не «жена Константина», не «неудобная», не «колючая». Здесь её слушали.
Она прошла по коридору, дошла до зала, где стояло пианино и лежали стопки нот. Там обычно собирались студенты перед семинаром, а сегодня просто было тихо.
Даша шла рядом, словно боялась отстать.
— Рит, он правда приедет?
— Пусть.
Через двадцать минут дверь в коридоре хлопнула так, что стало ясно: человек пришёл не разговаривать, а брать.
Константин появился в проёме, за ним — Глеб. И, как будто мало было этого, рядом шла Алиса: ухоженная, уверенная, с выражением лица «я тут как эксперт по правильным отношениям».
Маргарита ощутила, как злость снова поднимается — не горячая, а тяжёлая, как металл. И эта злость держала её прямо.
Константин увидел Маргариту и сразу пошёл на неё.
— Пошли, — сказал он низким голосом, как команду.
Маргарита не сдвинулась.
— Нет.
Алиса вмешалась мягко, будто она тут главная «разумная»:
— Маргарита, ну зачем ты устраиваешь это шоу? Костя нервничает, у него работа… Он инженер-геолог, у него выезды, отчёты. Ему нельзя в таком состоянии.
Маргарита повернулась к ней.
— Алиса, ты сейчас серьёзно? Ты пришла сюда говорить мне, как ему нельзя?
Алиса пожала плечами:
— Я просто хочу помочь. Ты всегда была… резкая.
— А ты всегда была… удобная, — сказала Маргарита и шагнула ближе. — В этом и разница.
Глеб попытался вставить слово:
— Слушай, Рит, ну хватит. Ты что, кайфуешь от скандала?
Маргарита резко посмотрела на него:
— Глеб, ты зависишь от Людмилы Павловны, как воздушный шарик от нитки. Ты здесь не ради меня и не ради Кости. Ты тут ради её «молодец, мальчик». Так что не изображай моралиста.
Глеб открыл рот и закрыл. Он правда не ожидал, что его назовут вслух.
Константин шагнул к Маргарите и попытался взять её за руку.
Маргарита отдёрнула руку и ударила его пощёчиной — третьей.
— Это за то, что ты приволок сюда свою «группу поддержки», — сказала она громко. — Думал, я стухну от стыда?
В коридоре показались два студента и женщина-аккомпаниатор. Они остановились, не понимая, то ли уходить, то ли звать кого-то. Маргарита обернулась к ним и крикнула:
— Всё нормально! Просто человек не понимает слово «нет»!
Константин вспыхнул.
— Ты меня выставляешь чудовищем!
— Ты сам себя выставил, — отрезала Маргарита. — Я только перестала молчать.
Алиса вмешалась снова, но уже холоднее:
— Костя, ты видишь? Она неадекватна.
Маргарита резко повернулась к Константину:
— Вот твоё предательство. Даже не переписка. А то, что ты привёл её сюда, чтобы она на меня посмотрела сверху. Чтобы я почувствовала себя грязью.
Константин шагнул ближе, и в этом шаге было то самое: «я сейчас силой».
Он схватил Маргариту за предплечье.
Даша вскрикнула:
— Не трогай её!
Маргарита не отступила. Она рванулась, но Константин держал крепко. И вот в этот момент, когда казалось, что её сейчас просто вытащат отсюда как мешок, Маргарита почувствовала: если она сейчас уступит — её правда сломают. Не синяками. Привычкой подчиняться.
Она вдохнула и закричала — громко, по-настоящему:
— Отпусти меня! Ты слышишь?! Отпусти!
Константин на секунду растерялся от силы её голоса. Он не ожидал, что она будет так. Он ожидал, что она «постесняется людей».
И это загнало его в угол: вокруг уже были свидетели, и роль «приличного сына и мужа» начала трещать.
— Рит, прекрати! — прошипел он. — Ты совсем?
Маргарита не прекратила. Она подняла свободную руку и ударила его по лицу — не пощёчиной, а жёстким толчком ладонью, как отталкивают того, кто лезет. Константин качнулся.
И тут он сорвался — дёрнул Маргариту на себя, пытаясь заткнуть ей рот рукой.
Маргарита не стала ждать. Она вцепилась в его рубашку и рванула вниз, как рвут ненужную обёртку. Ткань треснула, пуговицы снова посыпались — уже на гладкий пол коридора.
— Вот так ты меня «любишь»?! — крикнула Маргарита. — Вот так ты меня «защищаешь»?!
Константин, ошалев, отступил на полшага.
Глеб отпрянул, Алиса прижала ладонь к губам — не от сочувствия, от ужаса: она не ожидала, что Маргарита окажется не жертвой, а буром.
Маргарита тяжело дышала. Волосы выбились. Глаза горели.
И всё равно — Константин сделал ещё одну попытку. Он потянулся к её сумке, как будто если заберёт сумку, то заберёт её решение.
Маргарита резко развернулась, ударила его локтем в грудь и с силой толкнула. Константин споткнулся о собственный шаг и ударился спиной о стену.
Он посмотрел на неё так, будто впервые увидел.
— Ты… ты стала какой-то… — Он не нашёл слово.
— Живой, — сказала Маргарита. — Я стала живой. А тебе нравилась удобная.
И именно в этот момент в коридоре раздался новый голос — знакомый до скрипа в зубах:
— Что здесь происходит?!
Людмила Павловна вошла уверенно, как хозяйка праздника. Окинула взглядом Константина — разорванная рубашка, красный нос, растерянность. Окинула Маргариту — сумка, взъерошенность, взгляд, который не просит прощения.
И впервые Людмила Павловна не нашла готового сценария.
Потому что сценарий всегда работал на тихих.
А перед ней стояла Маргарита — злая, громкая и больше не управляемая.
***
Людмила Павловна не стала разбирать конфликт там, где были свидетели. Она любила давить иначе: в тесноте, где можно говорить сверху вниз.
— Поехали, — сказала она Константину так, будто решение уже принято. — Домой. Сейчас же.
Маргарита усмехнулась:
— «Домой» — это к вам? Вы серьёзно думаете, что он снова станет мальчиком у вас на кухне?
Людмила Павловна повернулась к ней, медленно, с ледяным спокойствием:
— Маргарита, ты сейчас доиграешься. Константин, возьми жену и привези. Я с ней поговорю.
— Не привезёт, — сказала Маргарита.
Константин шагнул к матери, словно искал у неё подтверждение своей силы.
— Рит, ты всё испортила. Ты могла просто… просто принять. Нормально. Как люди.
Маргарита смотрела на него и чувствовала странное: усталость и ясность. Будто в музыке наконец разрешилась диссонансная гармония — не красиво, но правильно.
Они оказались у дома Людмилы Павловны уже вечером: Константин пытался «договорить», «объяснить», «вернуть контроль», Даша ехала рядом с Маргаритой, не уходила — и этим держала ей спину. Маргарита сама не заметила, как шаги привели туда, где всё началось: к месту, где Константина всегда «собирали заново».
Перед подъездом Людмила Павловна остановилась и сказала тихо, но так, чтобы резало:
— Сумку оставь. И ключи от квартиры — сюда. Раз ты уходишь, так уходи правильно. Без спектаклей. Константин, забери у неё ключи.
Алиса и Глеб стояли рядом. Алиса смотрела с лёгким превосходством, Глеб — с тревогой: он чувствовал, что сейчас может прилететь и ему.
Константин протянул руку к Маргарите:
— Дай ключи.
Маргарита не двинулась.
— Нет.
— Дай, я сказал!
Он схватил её за запястье. И тут Маргарита вдруг почувствовала, как внутри всё обваливается — на секунду. Не страх. Что-то хуже: осознание, что её пытаются лишить не вещей — права выйти, права закрыть за собой дверь.
Ей показалось, что сейчас её всё-таки дожмут. Вот сейчас, вот этой сцепкой рук, голосов, давления: мать, муж, бывшая, друг-прихлебатель. Как будто целая группа людей собралась, чтобы доказать ей: «ты никто».
И в этой секунде Маргарита сделала отчаянное — не из мести, не из расчёта. Из злости. Из инстинкта не быть раздавленной.
Она резко шагнула ближе к Константину, схватила его за разорванный ворот рубашки и рванула вниз, до конца, так, что ткань окончательно расползлась, открывая грудь и живот. Не стыдливо, а унизительно — так, как унижал он её, когда считал, что может хватать и приказывать.
Константин от неожиданности ослабил хватку.
Маргарита тут же ударила — кулаком в плечо, потом ладонью по щеке, потом снова — пощёчиной, четвёртой, как печать.
— Это за то, что ты хотел забрать у меня свободу, — сказала она хрипло. — За всё.
Константин метнулся, пытаясь схватить её снова, но Маргарита, не раздумывая, вцепилась ему в рукав и рванула, как рвут чужую власть руками. Ткань треснула. Константин оказался в жалком, разорванном виде прямо под окнами матери.
— Ты с ума сошла! — закричал он.
Маргарита крикнула в ответ, не стесняясь двора:
— Да! Я сошла с ума жить под вашей диктовкой!
Людмила Павловна шагнула вперёд, подняла руку, будто собиралась ударить Маргариту по лицу — в первый раз открыто.
Даша вскрикнула:
— Даже не думайте!
Но Маргарита не стала ждать. Она перехватила руку Людмилы Павловны на полпути и резко оттолкнула её назад. Не так, чтобы покалечить — так, чтобы остановить. Людмила Павловна споткнулась и села на лавку у подъезда, ошарашенная.
Алиса ахнула и отступила.
Глеб пробормотал:
— Да ну… да ну его…
И вот это было неожиданностью для Константина: его «сторонники» не бросились защищать. Они попятились. Потому что одно дело — давить тихую женщину в квартире, другое — когда женщина орёт, дерётся, рвёт рубашку и не падает в обморок от чужого авторитета.
Константин стоял, разорванный, с красным носом, с перекошенным лицом. Он смотрел то на Маргариту, то на мать — и не понимал, почему привычный механизм «мама решит» не сработал.
Маргарита тяжело дышала. Пальцы болели. Но она стояла прямо.
И вдруг Людмила Павловна произнесла, зло и растерянно одновременно:
— Костя… ты… ты что, вообще ничего не можешь? Ты даже жену удержать не в состоянии?
Эта фраза ударила Константина сильнее любого ботинка. Потому что в ней было всё: она не за него. Она никогда не была «за него». Ей нужен был удобный сын, который приносит деньги, слушает и не спорит. А он сейчас выглядел не как опора семьи — а как позор под окнами.
И это стало его наказанием неожиданнее всего: не внешнее, а внутреннее. Мать, ради которой он ломал жену, первой же его и добила — презрением.
Алиса, поняв, что спектакль пошёл не по сценарию, отступила ещё на шаг.
— Костя… ну ты сам разбирайся, — сказала она сухо и отвернулась, будто он ей внезапно стал чужим.
Глеб вообще исчез — шмыгнул в сторону арки, как будто его никогда здесь не было.
Маргарита посмотрела на Константина и тихо сказала:
— Ты думал, я буду убегать, прятаться, улыбаться, чтобы никто не подумал плохо. А я больше не такая.
Она вынула из кармана ключи от квартиры, посмотрела на них и положила на лавку рядом с Людмилой Павловной.
— Забирайте. Мне не нужны ваши символы власти.
Константин шагнул к ней, уже без злости — с пустотой.
— Рит… — выдохнул он. — Подожди…
Маргарита подняла сумку.
— Поздно.
Она повернулась и пошла. Даша — рядом, не отставая.
За спиной Константин пытался сказать ещё что-то, но его голос утонул в словах Людмилы Павловны — резких, злых, хлёстких. Теперь она ругала не Маргариту. Она ругала его. И он стоял, разорванный, один, потому что все, кто поддакивал, разбежались как крысы.
Маргарита не оглянулась.
Не потому что «гордая». А потому что наконец поняла: её злость — не стыд, не грех и не «плохой характер». Это было её право не быть униженной.
И в этот раз право оказалось сильнее привычки.
Автор: Анна Сойка ©
ЧИТАТЬ "Сборщик душ" (фантастика)
Марк не из любопытства залез в дом старика. Но ничего ценного ему не удалось найти, в отчаянии мальчик забирает, как ему показалось хлам, но именно шкатулка, которую открыли злобные полицейские, что заподозрили его в краже, заставила провести эксперимент и… Ару уже забыла причину войны: все просто мстили друг другу. Миномётный обстрел разорвал её бензовоз. Обгорелая, полуживая, она добирается до посёлка. Местный житель, что скрывается от наших и ваших, помогает ей добраться до лаборатории «Нора», где можно сохранить её жизнь. Ару понимает, что это будет уже не она, но другого выхода нет…
