— Ты серьёзно сейчас? Ты привёл её сюда без моего “да” — и ещё хочешь, чтобы я улыбалась?!
Катя стояла в коридоре босиком, в домашней футболке, с мокрыми после душа волосами. В одной руке — телефон, в другой — полотенце. Полотенце постепенно сползало на пол, как её терпение.
Павел даже не поднял глаза. Он возился с замком, пропуская вперёд женщину в сиреневом пальто и с чемоданом на колёсиках. Колёсики бодро простучали по плитке — и это «тук-тук-тук» прозвучало так, будто в её квартиру только что заехало что-то чужое, наглое и уверенное, что ему здесь рады.
— Кать, ну не начинай… — Павел сказал это тем тоном, которым обычно успокаивают капризного ребёнка или собаку, нашедшую на улице кость. — Это мама. На пару дней. Ей тяжело одной.
— На пару дней, — Катя повторила и посмотрела на «маму».
Елена Семёновна улыбалась широко, с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, уже решивших всё за тебя и потому не сомневающихся ни в себе, ни в твоей уступчивости.
— Катюша, деточка, ну ты же понимаешь… — она потянулась обнять Катю, пахло сладкими духами и чем-то аптечным. — Я ненадолго. Я вообще тихая. Я вам мешать не буду.
— Вы уже мешаете. Тем, что стоите тут, — Катя говорила спокойно, почти вежливо. Это было самое страшное её спокойствие — то, после которого обычно кто-нибудь уходит с вещами.
Павел наконец поднял глаза и раздражённо повёл плечом:
— Ну ты как каменная. Ей же некуда. Подъезд у неё… ты бы видела. Там такие рожи… А у нас комната пустая.
— У нас? — Катя усмехнулась. — Это у меня квартира. И комната там не «пустая». Она моя. Я там живу — в голове. Иногда мне это полезнее, чем ваши семейные советы.
Елена Семёновна встала чуть боком, демонстративно опираясь на чемодан.
— Ой, ну всё, началось. — Она вздохнула так, будто Катя из вредности выключила кислород. — Павлуша говорил, ты вспыльчивая. Но я думала, ты взрослая женщина, умная… Всё по-человечески можно сделать.
Катя перевела взгляд на Павла.
— Ты говорил?
Павел сделал вид, что занят пакетом — тем самым клетчатым, из которого обычно достают «чуть-чуть вещей», а по факту — половину жизни.
— Я просто… ну… ты сама видишь, — промямлил он. — Маме реально сложно. Ты же не зверь.
Катя хотела сказать: «Я не зверь. Я хозяйка». Но вместо этого только сжала губы и шагнула назад, освобождая проход. Потому что если уж это произошло — лучше видеть всё своими глазами, чем пытаться удержать дверью.
Так в её доме появилась Елена Семёновна.
Катя всегда считала, что мужчину выбирают не по красивым словам, а по поступкам. И если поступков нет — слова можно складывать хоть стопкой до потолка, они всё равно пустые. Она так думала ещё до Павла. Потом была весна, поздний кофе в сетевом кафе рядом с метро, разговоры «про жизнь» и Павел, который пах дешёвым одеколоном и уверенностью, что женщине после сорока нужно «наконец-то расслабиться».
Она была из тех женщин, которые сами платят ипотеку, сами таскают пакеты, сами вызывают сантехника и сами же потом его контролируют, потому что «он там опять что-то криво прикрутит». У неё была двухкомнатная на юго-западе, нормальная работа, взрослый сын от первого брака — Миша, уже двадцать пять. Катя не была романтичной девочкой. Катя была человеком, который умеет жить.
Павел казался удобным. Он не пил, не поднимал руки, не зависал сутками в телефоне. Он мог часами рассуждать о том, что «в семье надо держаться вместе», и это звучало почти как забота — пока не выяснилось, что под «вместе» он понимает «как я сказал». Он был на два года младше, массивный, бровастый, со смешной привычкой ставить кружку на стол без подставки и ещё более смешной — называть свою мать «мамочкой». В пятьдесят лет.
Поженились без праздника мечты: ЗАГС, подписи, домой. За столом — салаты, потому что «как без салатов», хотя была весна и хотелось чего-то другого. Елена Семёновна пришла в ярком костюме цвета жвачки и смотрела на Катю так, словно оценивает товар на рынке: взвешивает глазами, прикидывает цену, а потом решает — «берём».
— Катюша, я тебя сразу полюбила! — тогда она стиснула Катю так, что у той хрустнули ребра. — Ты мне как родная. Только ты по-честному, ладно? Я за сына горой. Но я справедливая.
Катя тогда улыбнулась. Ей показалось — это просто шумная женщина, любящая контроль, но не злое.
Через девять месяцев Катя уже знала: самые «шумные» женщины редко бывают просто шумными. Обычно они с планом.
Сначала всё было терпимо. Павел даже научился вытирать раковину после бритья, пару раз сам вынес мусор и подарил на день рождения мультиварку, повторяя:
— Чтобы ты не уставала. Усталость — это начало конца.
— Ты так говоришь, будто мне семьдесят, — усмехнулась Катя, но мультиварку оставила. Вещь полезная. А полезное Катя уважала.
Первые звоночки начались с «мамы».
— Она там одна, Кать. Ты представляешь, как ей? — говорил Павел вечером, ковыряя вилкой в тарелке. — Там подъезд страшный, соседи… А у нас место есть.
— У нас место есть, — повторяла Катя и чувствовала, как внутри всё становится жёстким. — И у меня есть жизнь. Я не покупала квартиру, чтобы потом в ней поселился чужой человек.
— Чужой? Это моя мать.
— Значит, твоя. А не моя.
Павел начинал заводиться.
— Ты как будто специально всё усложняешь. У тебя свободная комната, она реально простаивает.
— Она не простаивает. Она моя. Я там читаю, работаю, просто… дышу.
— Ты там что делаешь, молитвы читаешь? — он усмехался, но глаза становились холоднее. — Ты странная, Катя. Нормальные люди живут семьёй.
— Нормальные люди спрашивают, прежде чем привести кого-то жить.
Павел хлопнул дверцей холодильника, ушёл курить на балкон и вернулся уже другим: с табачным запахом и той самой уверенностью, что сейчас он продавит.
— У неё сердце. Ты хочешь, чтобы она слегла?
— А у меня нервы. И они почему-то тоже здесь живут, — Катя говорила тихо, потому что громко было бесполезно. Громко — значит проиграть.
Через неделю чемоданы простучали по её плитке. И стало ясно: разговора «пустить или не пустить» уже не будет. Будет жизнь втроём, потому что Павел решил, что так правильно. А Елена Семёновна решила, что так удобно.
Елена Семёновна в первые же дни стала делать то, что умеют делать люди, которые «ненадолго» и «не помешают»: переделывать всё под себя.
На третий день Катя не нашла свои кастрюли там, где они стояли годами.
— Я переставила. Так логичнее, — сказала свекровь и улыбнулась так, будто подарила ей новый смысл жизни.
На пятый день Катя вернулась с работы и увидела, что её любимое кресло — то самое, в котором она читала по вечерам, — отодвинуто к стене, а рядом стоит коробка.
— Это что? — спросила Катя.
— Это мой массажный стул, — радостно сообщила Елена Семёновна. — Я без него не могу. А твоё кресло… ну оно старенькое. И вообще, здесь темно. Надо жить светлее!
Катя посмотрела на Павла. Павел сидел в зале с пультом, как король на троне, и делал вид, что это его не касается.
— Паш, — сказала Катя. — Ты в курсе?
— Ну а что такого? — он пожал плечами. — Она же не навсегда. Потерпи.
Вот это «потерпи» было любимым словом Павла. «Потерпи» — значит «я решил, ты проглотишь». Катя слышала его и в предыдущем браке, и на работе, и от случайных людей. Но дома она не собиралась «терпеть». Дом был единственным местом, где она могла быть собой.
Только вот дом переставал быть её.
Через две недели Катя стала замечать мелочи, от которых сжимается горло: её шампунь отодвинут, её полотенце перекинуто на батарею «чтоб просохло», её продукты подписаны маркером «ПАВЛУ», «МАМОЧКЕ», «КАТЕ» — словно в холодильнике открыли коммуналку.
А потом случилось то, что перевело всё из «я раздражена» в «меня пытаются обокрасть».
Катя вернулась раньше — отменили совещание. Дверь открыла тихо. И услышала шорох в спальне.
Павел стоял у шкафа и держал её папку с документами. Ту самую, где было всё: договор купли-продажи, ипотечные бумаги, чеки, выписки. Катя замерла на секунду, потому что мозг не хотел верить. Потом поверил — и стало холодно.
— Что ты делаешь? — спросила она.
Павел вздрогнул, но быстро собрался. Даже обиделся — как всегда, когда его ловят.
— Да ничего. Просто… надо кое-что посмотреть. Мне человек сказал… нотариус знакомый. Что можно оформить часть на меня. Мы же семья.
Катя медленно подошла ближе.
— Часть чего?
— Квартиры, — сказал он так, будто речь о шкафчике в прихожей. — Ну а что? Мы же вместе живём. Я тут тоже… вкладываюсь.
— Чем? — Катя спросила тихо. — Пультом? Кружкой без подставки? Мамиными списками в холодильнике?
— Не начинай… — Павел нахмурился. — Ты как будто меня унижаешь.
— Я тебя не унижаю. Я просто вижу. Ты лезешь туда, куда не приглашали.
— Да почему ты такая? — Павел резко поднял голос. — Всё твоё, твоё… Сколько можно? Ты мне жена. У нас всё должно быть общее.
Из кухни выглянула Елена Семёновна, как по сигналу. В руках — тарелка с яблоком, она жевала, слушая, будто спектакль начался вовремя.
— Катюша, ну ты правда… — протянула она. — Мужчина должен чувствовать себя хозяином. А то он у тебя как квартирант.
Катя посмотрела на неё. Потом на Павла. Потом снова на документы в его руках.
И в этот момент что-то внутри щёлкнуло — не громко, а как выключатель.
— Собирай вещи, Павел.
Он даже не сразу понял.
— Что?
— Собирай. Свои. И… — Катя повернулась к Елене Семёновне, — ваши тоже. Сегодня. Сейчас.
— Ты с ума сошла? — Павел шагнул к ней. — Ты меня выгоняешь? Из семьи?
— Из квартиры. Семью вы сами разрушили, когда решили, что можно тихо забрать моё.
Елена Семёновна театрально ахнула.
— Вот оно как… Я так и знала. Она нас никогда не принимала! Павлуша, я тебе говорила: она холодная, она всё считает!
Катя усмехнулась:
— Да, я считаю. Например, сколько раз вы переставили мои вещи и сколько раз Павел спросил меня, можно ли. Ответ — ноль.
Павел метался, то злился, то пытался давить жалостью:
— Ты потом будешь жалеть. Одна останешься. Ты в своём возрасте…
— В моём возрасте, — перебила Катя, — я наконец научилась не отдавать своё людям, которые приходят с чемоданом и чувством права.
Павел ушёл через два часа. Хлопнул дверью так, будто это его дверь. Елена Семёновна, прижимая к себе коробку с посудой, остановилась на пороге и сказала тихо, почти ласково — так говорят, когда желают зла и делают вид, что желают добра:
— Ты пожалеешь, девочка. Время всё расставит. И когда ты останешься одна — ты вспомнишь, кто мог бы быть рядом.
Катя закрыла дверь. Без хлопка. Медленно повернула ключ. Потом сползла на пол прямо в коридоре и долго смотрела на свои руки, как будто это не её руки только что выгнали из дома двоих взрослых людей.
Плакала она без звука. Не потому что жалко Павла. А потому что стало мерзко: её пытались взять «на доверии». Как будто её жизнь — это чей-то приз.
Ночью она не спала. Перешла в ту самую комнату, которую Павел называл «пустой». Села в кресло, включила лампу и вдруг почувствовала запах — запах своей квартиры. Без чужих духов, без табака, без чужих шагов. Запах спокойствия, который возвращается не сразу, а осторожно, как животное после грозы.
Утром она сварила кофе — без сахара, как любила. И долго смотрела в окно, пытаясь понять, как теперь говорить с сыном. Миша давно жил отдельно, снимал квартиру с девушкой, звонил редко. Катя убеждала себя: это нормально, взрослая жизнь. Но сегодня ей не хотелось быть «нормальной». Ей хотелось, чтобы кто-то был на её стороне — хотя бы словами.
Она набрала.
— Миш, привет.
— Мам, я на работе, можешь быстро? — голос усталый, раздражённый. Он всегда почему-то раздражался, когда она звонила первой.
— Я рассталась с Павлом.
Пауза.
— Опять? — коротко сказал он.
Катя прикрыла глаза.
— Не «опять». А всё.
— Мам, ну ты… — он выдохнул. — Сколько можно? Взрослые люди так не живут.
— А как живут взрослые люди? — Катя почувствовала, как внутри поднимается злость. — Терпят, когда им врут и лезут в карман?
— Я просто не понимаю, зачем было официально… Можно же просто вместе. Как… не знаю… — он запнулся. — Ну, чтобы без драм.
— Драмы не от штампа, Миш. Драмы от людей, которые считают, что им всё можно.
Он замолчал. Потом сказал мягче:
— Ты одна там? Может, приедешь к нам?
Катя представила, как она сидит на их кухне, как девушка сына смотрит на неё с вежливым сочувствием, как Миша говорит: «Ну потерпи, мам». И стало горько.
— Нет. Я дома. И мне впервые за долгое время нормально, — сказала Катя. — Ладно, иди работай.
После разговора она убирала квартиру, как будто стирала чужое присутствие. Нашла в ванной щётку Елены Семёновны — выкинула. Нашла носки Павла — сложила в пакет. Нашла его зарядку и старую куртку — туда же. Пакет поставила за дверь.
— Чтобы потом не рассказывали, что я присвоила их имущество, — пробормотала она и сама удивилась: мысль уже работала юридически. Опыт, как ни крути.
И именно в этот день пришёл Олег.
Первый муж. Отец Миши. Человек, который когда-то ушёл тихо, «по-английски», а потом появлялся по праздникам — резко, громко, с подарками и спорными шутками. Тот, на кого Катя давно перестала злиться, потому что злость — это тоже связь, а она связь с ним оборвала.
В дверь позвонили. Катя открыла, не глядя в глазок — и замерла.
Олег стоял на площадке с тем самым видом, будто он здесь не впервые и вообще имеет право. Чуть поседевший, аккуратный, с запахом дорогого кофе и лёгкой наглостью в улыбке.
— Привет. Я мимо ехал, — сказал он.
— Конечно, — Катя прищурилась. — Ты всегда «мимо», когда у меня очередной ад. У тебя нюх?
— Миша сказал, что вы разошлись.
— Миша вообще любит лишнее рассказывать, — Катя отступила в сторону. — Заходи. Только если ты пришёл произнести «я же говорил», предупреждаю: я могу закрыть дверь прямо сейчас.
Олег вошёл, снял обувь — на удивление аккуратно — и прошёл на кухню так, будто знает маршрут. Катя поставила чайник. Руки двигались по привычке: даже если человек в прошлом сделал больно, тело помнит бытовую последовательность.
— Ты как? — спросил он, глядя на неё пристально, без шуточек.
— Как человек, который выгнал из квартиры чужую наглость, — Катя усмехнулась. — И теперь не знает, с чего начинать новую жизнь: со стирки или с адвоката.
Олег кивнул.
— Я расстался с Леной, — сказал он вдруг.
— Я в курсе. Твоя открытка «с новым одиночеством» была очень трогательной, — Катя скривилась. — Почти как налоговая бумага.
Он хмыкнул.
— Я был идиотом, Кать.
— Ты и сейчас не святой, — она поставила чашки на стол. — Но говори. Раз уж пришёл.
Олег смотрел в окно и говорил неожиданно честно:
— Тогда я испугался. Ты была сильная. Ты всё тащила. А я хотел, чтобы жизнь была лёгкой. Чтобы меня любили просто так, без обязанностей. Мне казалось, любовь — это когда праздник. А оказалось — это работа. И я с этой работы сбежал.
Катя слушала и чувствовала странное: не боль, а какую-то трезвость. Поздняя трезвость, которая приходит, когда прошло слишком много времени, чтобы кричать.
— Ну вот, — сказала она. — Хоть один мужчина признался, что сбежал, потому что лень. Обычно же все рассказывают, что «не сошлись характерами» и «так вышло».
Олег улыбнулся, но быстро посерьёзнел.
— Я могу помочь. Просто… по-человечески. Не как «давай начнём сначала». А как человек, который не хочет, чтобы тебя добивали.
— Добивали? — Катя подняла бровь.
— Ты думаешь, Павел так просто отстанет? — Олег наклонился ближе. — Такие уходят только с тем, что можно унести. И если не унесли сразу — возвращаются за второй ходкой.
Катя хотела ответить резко, что она справится. Но в этот момент телефон завибрировал.
Сообщение было короткое. От незнакомого номера. Сухая канцелярщина, от которой по коже проходит мороз:
«Уведомляем о подаче заявления в суд. Истец: Кузнецов Павел Геннадьевич. Требование: признание права на долю жилого помещения…»
Катя медленно положила телефон на стол.
Олег посмотрел на экран, потом на неё.
— Ну вот, — тихо сказал он. — Началось.
Катя вдохнула, как перед холодной водой, и вдруг поняла: всё, что было до этого — чемоданы, перестановки, скандалы — было разминкой. Настоящая война только открывала дверь.
Она подняла глаза на Олега.
— Ладно, сосед по прошлому, — сказала она ровно. — Похоже, мне нужен не чай. Мне нужен план.
Катя долго смотрела на экран телефона, пока сообщение не погасло. Потом положила его лицом вниз — как кладут фотографию покойника, чтобы не смотреть лишний раз.
— Ну вот и всё, — сказала она спокойно, даже слишком. — Он решил идти до конца.
Олег молчал. Он уже открыл папку, которую принёс с собой, и доставал оттуда какие-то бумаги, как человек, привыкший действовать, а не обсуждать.
— Слушай меня внимательно, — наконец сказал он. — Сейчас будет неприятно. Грязно. Много вранья. Много слов про «семью», «жертвы» и «вложился душой». Ты готова?
— Я уже не готова только к одному, — Катя усмехнулась уголком губ. — Чтобы меня снова сделали дурой.
— Этого не будет, если ты сама не позволишь.
Она посмотрела на него внимательно. Не как на бывшего мужа. Как на союзника по выживанию. Странно, но именно это было самым честным форматом их общения за всю жизнь.
Первое заседание суда Катя запомнила не словами, а ощущениями. Пахло старым линолеумом, пылью и чьими-то дешевыми духами. Скамейки были жёсткие, люди — злые или уставшие, а сама жизнь в этом зале выглядела как бесконечная очередь за справедливостью, которая никогда не достаётся всем.
Павел пришёл в костюме, явно взятом «на выход». Пиджак сидел плохо, воротник рубашки был чуть маловат, но вид у него был страдальческий и одновременно торжественный. Рядом — Елена Семёновна. В чёрном, с платком на шее, будто не на заседание, а на траур. Она держала сына под руку, как инвалидную коляску.
Катя сидела прямо. Без театра. В обычном пальто, с папкой документов и лицом человека, который устал, но не сломался.
— Я просто хочу справедливости, — говорил Павел, глядя не на судью, а куда-то поверх голов. — Мы жили вместе. Я вкладывался. Я был мужем. А меня выставили за дверь, как собаку.
— За дверь выставляют тех, кто считает чужое своим, — тихо сказала Катя, но её услышал только Олег.
Елена Семёновна всхлипнула. Очень грамотно. С паузой.
— Я всё видела… — начала она дрожащим голосом. — Как мой сын старался. Как он терпел. Она его подавляла. Она всегда всё решала сама. А мужчина рядом — он же тоже человек…
Судья подняла глаза.
— Вы кто по делу?
— Мать, — гордо сказала Елена Семёновна. — Самый близкий человек.
Катя сжала пальцы.
Самый близкий — это тот, кто уважает. Всё остальное — родственники.
Адвокат Павла говорил долго. Красиво. Про совместный быт, про общее хозяйство, про то, что «женщина не может всё тянуть одна, если рядом мужчина». Катя слушала и ловила себя на странной мысли: если бы она была слабее, она бы сейчас поверила, что действительно что-то должна.
Когда слово дали ей, она встала не сразу. Дала себе секунду.
— Я не знаю, сколько стоит «душевное вложение», — сказала она спокойно. — Но квартиру я покупала на свои деньги. До брака. И оплачивала её тоже я. Вот документы. Вот переводы. Вот чеки. За весь период брака коммунальные платежи тоже оплачивала я.
Павел дёрнулся.
— Это потому что она не давала мне! — выкрикнул он. — Она всё контролировала!
— Я контролировала только одно, — Катя посмотрела на него прямо. — Чтобы меня не обворовали под видом любви.
В зале стало тихо.
Судья кашлянул и объявил перерыв.
Между заседаниями Катя жила как в тумане. Работа — дом — документы — звонки. Павел писал сообщения, то угрожающие, то жалкие:
«Ты всё равно пожалеешь»
«Я же тебя любил»
«Ты разрушила семью»
Она не отвечала. Ответы были бы лишними — и опасными.
Елена Семёновна попыталась зайти с другого угла. Поймала Катю у подъезда.
— Ты довольна? — спросила она без прелюдий. — Сына по судам таскаешь. Мужика без крыши оставила.
— Он взрослый, — Катя даже не остановилась. — Сам справится.
— Ты жестокая, — процедила та. — Одна и останешься.
Катя повернулась.
— Лучше одной, чем с теми, кто считает, что я обязана. Вы это запомните. Хоть сейчас, хоть потом.
На третьем заседании Елена Семёновна сорвалась.
— Я ей помогала! — выкрикнула она. — Я убиралась! Я готовила! Я цветы поливала!
Катя медленно поднялась.
— Вы поливали мои цветы без разрешения, — сказала она ровно. — Переставляли мои вещи. И пришли жить в мой дом без моего согласия. Это не помощь. Это вторжение.
Судья долго листал бумаги. Потом отложил очки.
Решение огласили через неделю.
В иске отказать. Право собственности признать за ответчиком.
Катя не испытала радости. Только облегчение. Как будто с неё сняли чужие руки.
Олег ждал её у здания суда. Без цветов. Просто стоял.
— Ну? — спросил он.
— Я дома остаюсь, — ответила она. — И в квартире. И в себе.
Он кивнул и впервые за долгое время обнял её так, что не хотелось вырываться.
Осень пришла тихо. Катя жила одна. Без скандалов. Без чужих чемоданов. Она поставила новую полку, разобрала шкафы, выбросила всё лишнее. Оставила только своё.
С Павлом она больше не говорила. Елена Семёновна исчезла, как будто её никогда и не было. Иногда Катя думала: страшно не то, что такие люди приходят. Страшно — что они искренне уверены в своей правоте.
Олег не торопил. Он просто был рядом. Иногда приходил с кофе. Иногда помогал с мелочами. Иногда молчал. И в этом молчании было больше уважения, чем в целых браках.
Однажды вечером позвонил Миша.
— Мам… — сказал он неловко. — Я, кажется, понял.
— Что именно? — спросила она.
— Что ты тогда была права. Иногда лучше остаться одной, чем жить с ощущением, что тебя постоянно подвигают.
Катя улыбнулась.
— Ты взрослеешь, — сказала она. — Только не торопись. Это не соревнование.
Поздней осенью Катя сидела в своей комнате. В том самом кресле. С чашкой чая. Кошка спала рядом. За окном шёл дождь, обычный, серый, настоящий.
Она подумала о том, что счастье — это не обязательно любовь. Иногда это просто закрытая дверь. И тишина за ней.
И впервые за много лет ей было спокойно.
Конец.