— Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Андрей, или у тебя в голове только «маме не расстроить»? — Ольга сказала это так тихо, что тишина в кухне стала громче холодильника.
Андрей сидел напротив, уткнувшись взглядом в столешницу, словно там был спрятан люк на запасной выход. Пальцы теребили телефон — тот самый, из которого минуту назад на Ольгу вывалился аккуратно нарезанный кусок её жизни. Не измена. Не любовница. Даже хуже: мамина переписка, мамин приговор, мамин план.
— Оль… ну подожди… — он попытался поднять ладонь, как будто можно остановить удар не рукой, а жестом «мир».
— «Подожди» я шесть лет, Андрей. Шесть. — Она медленно выдохнула и ткнула пальцем в экран его телефона. — Смотри. Я ещё раз прочитаю, чтоб дошло. «Ольга копит, но нам не говорит. Больше миллиона, наверное. Ты поговори с ней. Она же жена, не чужая». Ты это… написал? Или мама сама у тебя из горла слова вытащила?
Он сглотнул. У него было лицо человека, которого поймали не на преступлении, а на трусости. И он почему-то надеялся, что трусость — это мелочь, на неё можно закрыть глаза.
— Она просто спросила… как у нас… — Андрей потер виски, будто там, под кожей, была кнопка «отменить отправку». — Я не думал, что…
— Ты вообще когда-нибудь думаешь? — Ольга резко отодвинула кружку, и ложка звякнула так, будто тоже возмутилась. — Я отпуск не брала два года, чтобы этот первый взнос собрать. Я по сменам бегала, как по кругу. Ты помнишь? Или у тебя память включается только, когда мама пишет «срочно»?
Андрей сделал слабую попытку оправдаться привычным набором.
— У мамы пенсия небольшая… Светке тяжело… Игорь… они же…
— Они же что? — Ольга прищурилась. — Они же взрослые? Или у них вместо мозгов ипотека и маникюр? Пенсия «небольшая» — тридцать с лишним тысяч, и это без её вечных «ой, лекарства, ой, давление». Светка «временно не работает», но умудряется каждую неделю ездить в салон так, будто это служба в храме. А Игорь «тянет», конечно. Только почему-то тянете вы все меня.
Он поднял взгляд — виноватый, липкий. Как кот, который съел сметану и теперь делает вид, что это была не он, а обстоятельства.
— Оля, ну мы же семья…
Ольга рассмеялась. Не весело. Сухо.
— Семья? Ты серьёзно? Семья — это когда двое держатся друг за друга. А у нас как? Я держу тебя. Ты держишь маму. Мама держит всех за горло. Отличная конструкция.
Она подошла к ноутбуку, открыла банковское приложение. Цифры высветились ровно, спокойно, без эмоций: 1 416 200. Деньги лежали там так же молча, как Андрей сейчас. Только деньги хотя бы были честные: они не обещали, не клялись, не «ну ты же понимаешь».
— Это мои деньги, Андрей, — произнесла она, медленно, по словам, как по ступенькам. — Мои ночные смены. Мои «да ладно, не буду покупать новые ботинки, походят ещё сезон». Мои «не пойду к стоматологу, потерплю до премии». И ты взял — и просто разложил это всё перед Галиной Петровной, как на разделочной доске.
— Я не хотел… — прошептал он.
— Да ты никогда ничего не хочешь. Ты всё время не хочешь. Не хочешь ругаться с мамой. Не хочешь ставить её на место. Не хочешь брать ответственность. Удобная позиция: как ветер подул — туда и повернулся.
Он встал, шагнул к ней, осторожно, как к собаке, которая может укусить.
— Не трогай, — Ольга отступила. — У меня руки… сейчас. Я могу не сдержаться. И знаешь, что самое мерзкое? Ты ведь не из злости. Ты из слабости. А слабость — это когда боль другим причиняют между делом.
Тишина в кухне стала плотной, почти физической. Из соседней комнаты слышался телевизор — там кто-то бодро рассказывал про скидки и счастливую жизнь. Ольга смотрела на Андрея и ловила себя на странной мысли: когда-то этот человек казался ей опорой. Теперь — мягкая мебель. Сидеть можно. Держать — бессмысленно.
— Я ухожу, — сказала она.
— Куда? — Андрей моргнул. Как будто слово «ухожу» он слышал только из кино.
— К себе. В нормальную реальность, где мне не надо бояться, что из-под подушки вытянут то, что я туда положила. Завтра ищу квартиру. А ты… ты можешь продолжать жить в маминой системе координат. Только не удивляйся, что там всё время темно.
Он хотел что-то сказать, но из него выходили только обломки привычных фраз.
— Оль, ну… давай поговорим… не горячись…
— Я не горячусь, Андрей. Я остыла. Это гораздо хуже для тебя.
Она ушла в комнату, закрыла дверь. Не хлопнула — сил не было даже на хлопок. Легла, уставилась в потолок и вдруг поняла: не больно. Страшно — да. Непривычно — да. Но не больно. Боль была раньше, когда она надеялась, что его «ну я поговорю» когда-нибудь станет «я решил».
Утро пришло слишком обычным. Андрея разбудил будильник, он прошёл на кухню, шумно налил себе чай, потрескал, как всегда, какими-то сухими хлопьями, будто ничего не произошло. Эта способность жить рядом с катастрофой, не замечая её, у него была врождённая.
Ольга не вышла. Не пожелала удачи. Слушала, как хлопнула входная дверь, как внизу хлопнул подъездный домофон. И внутри щёлкнуло — тонко, словно лопнула резинка на старой одежде. Всё. Нить оборвалась.
В обед зазвонил телефон. На экране — «Галина Петровна». Ольга даже улыбнулась: ну конечно. Сейчас начнётся «по-человечески поговорим», а закончится «ты обязана».
— Да, слушаю.
— Ольга, я тут подумала, — голос свекрови был медовый, но Ольга давно знала: под мёдом у неё всегда иголки. — Андрей сказал, ты расстроилась. Ну чего ты так. Мы же не чужие.
— Это вы себе повторяйте. Мне уже не надо.
— Ты умница, что откладываешь. Только это ведь… в семью, да? Нам сейчас очень нужно. Светлане сложно. Игорь без машины… Андрюше тоже тяжело.
Ольга посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Лицо усталое. Глаза злые. И вдруг очень ясные.
— Нет, Галина Петровна.
— Как это — нет? — мед сполз, показались зубы.
— А так. Эти деньги — мои.
— Девочка, ты в семью пришла. У нас принято, что всё общее. И вообще, тебе повезло, что ты к нам попала. Андрей у нас мужчина хороший, дом…
— Дом? — Ольга коротко усмехнулась. — Дом — это там, где тебя не доят. А у вас не дом. У вас — комбинат по переработке чужих сил. И я там сырьём больше не буду.
Свекровь на секунду замолчала, словно в голове искала правильную кнопку — «стыд», «жалость», «угроза».
— Ты сейчас наговоришь лишнего, Ольга, — тихо сказала она. — Ты подумай. Ты одна останешься. Кто тебя поддержит? Ты не забывай, мы всё видим.
— Видите вы только деньги. До свидания.
Ольга сбросила вызов и почувствовала странное облегчение — будто перестала держать тяжёлый пакет, который несла не себе.
Вечером Андрей вернулся с пакетом из доставки.
— Я взял… ну… еду… — он поставил пакет на стол с видом человека, который принёс мир на ладони. — Там то, что ты любишь.
Ольга посмотрела на пакет и вдруг поняла: это не забота. Это подачка. Привычный «замажем, забудем».
— Я заказала такси, — спокойно сказала она. — Поеду к подруге на пару дней. Потом — на съёмную.
Андрей застыл.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
Он сел на табурет, как будто ноги отказали сами. И в этот момент Ольга поймала себя на жалости. Небольшой, неприятной, как липкое пятно. Он действительно растерян. Только вот растерянность — не оправдание.
— Оля… ну я же… — он поднял глаза. — Я не хотел, чтобы ты так…
— А я хотела, Андрей. Хотела жить спокойно. Хотела чувствовать себя женой, а не источником финансирования. Но ты выбрал, чтобы мама была довольна. И знаешь, в чём твоя беда? Ты думаешь, что «не выбирать» — это нейтрально. А это тоже выбор. Только всегда против меня.
Через два дня Ольга всё же поехала за документами. К свекрови. Потому что часть бумаг лежала там — «на всякий случай», как настояла когда-то Галина Петровна. Конечно настояла: всё должно быть под контролем.
Кухня у свекрови была всё такая же: занавески с лозунгами про семейное счастье, идеально вытертая столешница, чайник, который свистел так, будто командовал. Галина Петровна сидела во главе стола — не потому что удобно, а потому что так должно быть.
— Так, Олечка, садись, — сказала она тем тоном, каким в школе вызывают к доске.
Ольга осталась стоять в дверях.
— Я пришла за документами. У вас две минуты.
Свекровь сделала вид, что вздохнула устало и благородно.
— Что ж ты такая… колючая. Я к тебе как к дочери, а ты…
— Вы ко мне как к ресурсу, — перебила Ольга. — Дочь у вас Светка. А я — удобное приложение к вашему сыну. Я это наконец поняла.
Лицо Галины Петровны чуть дрогнуло, но быстро вернулось в привычную маску начальницы ЖЭКа.
— Ладно. Андрей сказал, ты разводишься. Это правда?
— Правда.
— И адрес свой не скажешь?
— Не скажу.
— Понятно, — свекровь кивнула, как будто занесла галочку в блокнот. — Тогда слушай. У нас к тебе предложение.
Ольга даже не удивилась. Только внутри что-то холодно сжалось: ну конечно, сейчас будет торг.
— Я слушаю.
— Ты возвращаешься к Андрею. Мы… ну… миримся. — Галина Петровна улыбнулась так, будто сама себе вручала грамоту за доброту. — А ты помогаешь семье. Половину своих накоплений — на ремонт Светлане. Ей нужно подготовиться, там планы… И вообще, когда всё наладится, мы с тобой перестанем конфликтовать. Ты же умная девочка.
Ольга на секунду замолчала. Не потому что слова закончились — потому что в голове щёлкнуло: вот оно, настоящее лицо. Не «переживаем», не «давай по-человечески». А «половину — сюда».
— Вы сейчас серьёзно? — тихо спросила Ольга. — Вы пытаетесь купить меня моими же деньгами?
— Олечка, ну что ты так… — свекровь развела руками. — Это же ради будущего. Ради семьи.
— Ради вашего удобства, — отрезала Ольга. — Я не банкомат. И не бесплатная няня. И уж точно не страховка от ваших взрослых проблем.
В этот момент в кухню вошёл Андрей. В привычных домашних штанах, с виноватым лицом. Он, как обычно, появился ровно тогда, когда уже поздно.
— Ма, я просил тебя… — начал он и осёкся.
Ольга посмотрела на него. И в этом взгляде было всё: усталость, злость, презрение, жалость — и окончательное решение.
— Ты слышал? — спросила она. — Ты опять стоял где-то рядом и ждал, чем закончится. Тебе так удобно, да? Пусть женщины дерутся, а ты потом скажешь «я не хотел вмешиваться».
Андрей опустил глаза.
— Я… не хотел, чтобы вы ругались.
— Конечно. Лучше пусть ругаются со мной. Ты же знаешь: меня можно. Я выдержу. Я же у вас сильная. Только вот фокус в том, Андрей: сильных ломают именно так — не ударом, а постоянным «потерпи».
Галина Петровна вскипела.
— Ты неблагодарная! — она хлопнула ладонью по столу. — Ты на нашем плечах! В нашем доме! И теперь корчит из себя!
Ольга спокойно взяла папку с документами, которую свекровь швырнула на край стола, и застегнула молнию.
— Я ни на чьих плечах не была. Я работала. А вы просто привыкли, что кто-то везёт. Всё, поезд дальше без вас.
Она вышла в подъезд, и там, на лестничной площадке, телефон завибрировал. На экране всплыла группа в мессенджере: «Семья». Сообщения посыпались как из прорванной трубы.
Галина Петровна: «Эгоистка. Разрушила всё».
Светлана: «Мы тебе верили».
Игорь: «Ну удачи. Деньги — не любовь».
Ольга задержала палец над клавиатурой. Хотелось написать много. Про то, как она платила их кредиты. Про то, как она таскала пакеты свекрови. Про то, как она молча глотала их «ты же понимаешь». Хотелось разложить им всё по полочкам, как бухгалтерию, которую они так любят.
Она набрала одно: «Вы ничего не потеряли. Потому что у вас меня никогда и не было». И вышла из чата.
На улице был обычный пригородный вечер: машины, серое небо, запах влажного асфальта. Ольга шла к остановке и ощущала себя странно лёгкой — как после долгой болезни, когда температура спадает, но слабость ещё держит.
Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер.
Ольга остановилась, посмотрела на экран, и внутри вдруг кольнуло предчувствие — не тревога даже, а резкая смена воздуха, как перед грозой.
— Алло? — сказала Ольга, прижав трубку к уху и глядя на мокрый асфальт, будто там могло быть написано, что дальше делать.
— Ольга Сергеевна? Добрый вечер. Это Гришин, центральный офис. Не отвлекаю?
Голос был деловой, ровный, как линейка. Такой голос не звонит «просто так». Такой голос звонит, когда у тебя либо шанс, либо проблема.
— Смотря что вы назовёте «отвлекаю», — Ольга усмехнулась, но усмешка вышла сухой. — Я сейчас как раз в процессе окончательного расставания с прошлой жизнью.
— Тогда совпало удачно. Мы хотим видеть вас в Москве. На следующей неделе. Позиция — руководитель направления. Оклад выше вашего в полтора раза, бонусная часть — по итогам квартала. Жильё на первое время предоставим. Если согласны, сегодня же вышлю оффер.
Она слушала и ловила странное ощущение: когда ты шесть лет тащишь мешки, а потом вдруг тебе говорят — «можешь поставить и идти». В голове должно было вспыхнуть «ура», но вместо этого вспыхнуло другое: «значит, я правда не просто кошелёк. Значит, меня ценят за голову».
— Согласна, — выдохнула она. — Присылайте.
— Отлично. И ещё… — голос на секунду стал мягче. — Я знаю, что это неожиданно. Но вы тянете. Вы нужна нам. До связи.
Связь оборвалась, а Ольга ещё пару секунд держала телефон у уха, будто там могло прозвучать: «и, кстати, всё, что было, больше не имеет власти».
Она пошла дальше. Дождь усиливался, но ей было всё равно. Внутри было то редкое спокойствие, которое возникает не от счастья, а от решимости. Когда уже не хочется объяснять. Когда хочется действовать.
Через час она была у подруги — у Лены. Та жила в панельной девятиэтажке, где лифт пах коммунальным отчаянием, а на дверях соседей висели таблички «не хлопать» и «собаки нет». Как будто таблички способны вернуть людям воспитание.
Лена открыла дверь в домашнем, с мокрыми волосами и с лицом, на котором было написано: «я всё поняла ещё по твоим смс, заходи, пока не развалилась».
— Ну? — спросила Лена вместо приветствия. — Жива?
Ольга сняла куртку, повесила, села на табурет в маленькой кухне, где всё было знакомо: банка с гречкой, магниты на холодильнике, старый чайник с царапинами.
— Я официально вышла из чата, — сказала она. — И не только из мессенджера.
Лена кивнула. Налила чай.
— Молодец. А теперь рассказывай нормально. Не кусками.
Ольга посмотрела на неё и вдруг почувствовала, как усталость, которую она держала за зубами, хочет выйти не плачем — злостью.
— Они решили, что мои накопления — это их семейный фонд. Понимаешь? Шесть лет я экономила, а они... — она сжала кружку. — Свекровь сегодня предложила: «возвращайся к Андрею, отдашь половину на ремонт Светке, и мы перестанем ругаться». Как будто я на рынке стою, и мне торгуются за собственную жизнь.
— А Андрей?
Ольга коротко рассмеялась.
— Андрей был там. Где-то рядом. Смотрел вниз. Как всегда.
Лена помолчала, потом тихо сказала:
— Ты знаешь, что они сейчас сделают?
— Попробуют меня задавить моралью, — ответила Ольга. — Я готова.
— Нет, Оль. Они попробуют тебя обмануть.
И тут Ольга впервые за весь день напряглась не от злости, а от нормальной, взрослой тревоги.
— В смысле?
Лена подняла глаза.
— Ты думаешь, они остановятся? Ты ушла, ты закрыла им доступ к твоим деньгам. Они привыкли жить за счёт тебя. Такие люди не уходят в тишину. Они начинают искать лазейки. Через документы. Через подписи. Через «давай просто поговорим». Или через «случайные» бумаги.
Ольга застыла.
— Какие бумаги?
— Ты сама говорила: часть документов хранилась у свекрови.
Ольга вспомнила папку, которую забрала. В голове проскакала мысль: а всё ли она забрала? А всё ли было там?
— У меня паспорт, СНИЛС, ИНН, трудовой… всё, что надо. — Она сказала это и тут же почувствовала, что это не ответ. — А зачем им… ещё?
Лена не стала пугать. Она сказала просто:
— Проверь всё. Завтра. И не через «я думаю». Через реальность. Справки. Выписки. Закажи всё, что можно. И не одна. Если что, я с тобой.
Ольга кивнула, но в груди уже появилось неприятное чувство: будто кто-то поставил за спиной стул, и ты на него вот-вот сядешь, не глядя, а стула может и не быть.
Ночью Ольга почти не спала. Она лежала на диване у Лены, смотрела в потолок и прокручивала последние годы, как кассету: «я же подписывала… я же доверяла… я же говорила: не лезь… я же думала, что он не способен…»
Самое страшное было не то, что Андрей мог сделать что-то специально. Самое страшное — он мог сделать это «по просьбе». «Не подумав». «Ну мама сказала, так надо». И именно это превращало его в опасного человека: не злого, а управляемого.
Утром Ольга вышла из дома с таким видом, будто идёт не на работу, а на медицинский осмотр: неприятно, но надо, иначе будет поздно.
Первым делом она поехала в банк. В том же отделении, где когда-то открывала накопительный счёт. Она знала менеджера — Марину, ту самую, которая всегда улыбалась как будто чуть извиняясь за то, что люди вообще вынуждены считать деньги.
— Ольга Сергеевна, здравствуйте! — Марина улыбнулась, но заметила лицо Ольги и сразу стала серьёзнее. — Что-то случилось?
— Мне нужна выписка. По всем счетам. И… — Ольга проглотила комок. — И история всех операций по накопительному счёту за последние полгода. Особенно — если были попытки доступа, смена номера, доверенности. Всё.
Марина чуть приподняла брови.
— Хорошо. Сейчас.
Пока Марина печатала, Ольга сидела на стуле и чувствовала, как ладони становятся влажными. Она пыталась дышать ровно. «Спокойно. Это просто проверка. Это профилактика. Это я взрослая, я не наивная».
Марина вернулась с бумагами, положила на стол. И Ольга сразу увидела то, что ударило не в сердце — в желудок, туда, где становится холодно.
В списке действий по счетам было: «Заявка на смену номера телефона для подтверждения операций. Подана: три дня назад. Статус: отклонено по причине несоответствия данных.»
Ольга медленно подняла глаза.
— Марина… это что?
Марина сжала губы.
— Кто-то приходил. С вашим паспортом, но… — она понизила голос. — Паспорт был похож, но данные не совпали по базе. Система заблокировала заявку. Человек нервничал, говорил, что вы «в отъезде», что «муж занимается». Мы отказали.
Ольга сидела и пыталась не заорать. Её мозг работал холодно: «три дня назад». Это как раз после того звонка свекрови. После её «мы тут решили». После того, как Андрей узнал цифру.
— Вы можете сказать… кто? — спросила она.
Марина покачала головой:
— Я не имею права. Но могу сказать одно: мужчина. И он был с женщиной. Женщина говорила громко. Очень уверенно.
Ольга закрыла глаза на секунду. Перед ней сразу встал образ: Галина Петровна, голос-нож, и Андрей — рядом, как тень.
— Мне нужна отметка, что была попытка, — сказала Ольга. — И заявление. Чтобы у вас было официально: любые действия по моим счетам — только при моём личном присутствии. Никаких «мужей», «мам», «мы семья».
— Сделаем, — быстро ответила Марина. — И я вам настоятельно советую сменить пароли везде, где можно. И проверить кредитную историю.
Ольга вышла из банка, и воздух на улице показался слишком ярким. Люди ходили, покупали кофе, ругались по телефону. Мир жил, как будто никто не пытался украсть у неё шесть лет жизни.
Она позвонила Лене.
— Лена. Они пытались сменить номер. У меня в банке зафиксировано. Мужчина и женщина.
— Я же говорила, — спокойно сказала Лена. — Дальше — кредитная история. И выписка из Росреестра, если есть что-то на тебе. И заявление в полицию, чтобы был след. Пусть даже формально.
— Я сейчас… я сейчас просто поеду к ним и… — Ольга почувствовала, как голос начинает дрожать.
— Нет. — Лена сказала так твёрдо, что дрожь как будто остановили рукой. — Ты поедешь к ним не «и». Ты поедешь подготовленной. С документами. С фактами. С свидетелем. Хочешь — я поеду с тобой.
Ольга молчала.
— Оля, — мягче продолжила Лена. — Ты им сейчас нужна в истерике. Тогда они скажут: «она ненормальная». А ты нужна себе в ясной голове. Поняла?
— Поняла.
Через час они встретились у подъезда дома Галины Петровны. Лена была в джинсах и куртке, без макияжа, но с таким выражением лица, будто пришла не в гости, а на разбор полётов. Ольга держала папку с выписками. Бумага в руках была странно утешительной: бумага не врёт, бумага не «ой, я не хотел».
Дверь открыла сама свекровь. На ней был халат, который она надевала исключительно для спектаклей. Халат говорил: «я дома, я хозяйка, я главная».
— О, — сказала Галина Петровна, увидев Лену. — С подружкой пришла. Ну конечно. Одна не умеет.
Ольга прошла мимо, даже не разуваясь. В квартире пахло жареным луком и ментолом — свекровь всегда жевала что-то от «сердца».
— Где Андрей? — спросила Ольга.
— На работе. А что такое? Опять пришла устроить сцену? — свекровь прищурилась. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Ты семью позоришь.
— Не начинайте, — сказала Ольга спокойно. — У меня есть вопрос. Три дня назад вы с Андреем ходили в банк?
Свекровь чуть напряглась, но тут же попыталась сделать лицо невинное.
— В какой ещё банк? Ты вообще о чём?
Ольга достала бумаги и положила на стол.
— Вот о чём. Попытка смены номера для подтверждения операций. Мужчина и женщина. Отказано, потому что данные не совпали. И вы сейчас можете либо честно сказать, что вы делали, либо я пишу заявление. Не «пугать», а фиксировать. Потому что это уже не семейные разговоры. Это попытка залезть ко мне в карман.
Галина Петровна застыла на секунду. Потом её лицо пошло волнами: сначала — обида, потом — злость, потом — та самая уверенность человека, который привык, что ему всё можно.
— Да как ты смеешь! — она повысила голос. — Ты нас обвиняешь? Ты пришла в дом и с бумагами машешь, как следователь! Мы хотели только помочь! Андрей хотел разобраться, потому что ты скрываешь! Что ты там копишь? Может, ты на любовника откладываешь!
Ольга даже не моргнула.
— Любовник у меня один, Галина Петровна. Это моя работа. Она меня хотя бы не предаёт. А теперь ответьте: вы были в банке?
— Мы… — свекровь запнулась. — Андрей просто спросил, какие варианты… потому что ты… ты же жена! Ты должна была сказать! А ты как чужая!
Ольга повернулась к Лене. Та молча достала телефон и включила диктофон. Галина Петровна увидела это и вспыхнула.
— Вы ещё записывать будете?! Да вы вообще… да вы…
— Я буду, — спокойно сказала Лена. — Потому что вы сейчас сами признаёте попытку. Продолжайте. Мне интересно.
Свекровь побагровела.
— Да что вы себе позволяете! Выйдите из моего дома!
Ольга опёрлась ладонью о стол.
— Сейчас выйду. Но сначала ещё один вопрос. Андрей подписывал какие-то бумаги от моего имени? Доверенности? Заявления?
— Он муж! — выкрикнула свекровь. — Он имеет право!
— Нет, — резко сказала Ольга. — Не имеет. И вы это прекрасно знаете. Вы просто привыкли, что я молчу.
В этот момент хлопнула входная дверь. В квартиру вошёл Андрей. Увидел Ольгу, Лену, бумаги на столе — и побледнел так, будто его поймали не на лжи, а на краже. Хотя, по сути, так и было.
— Оля… ты чего тут… — он посмотрел на мать, и сразу стало ясно: он уже знает, что сейчас будет.
Ольга медленно повернулась к нему.
— Андрей, ты ходил в банк с мамой?
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать — как ребёнок, который ждёт подсказку.
— Я… — он начал тихо. — Мы… просто хотели… узнать…
— Узнать что? — Ольга повысила голос впервые за весь разговор. — Как перевести мои деньги твоей сестре? Как оформить «временно»? Как сделать так, чтобы я не заметила?
— Оля, ну перестань… — Андрей сделал шаг, но остановился. — Мама сказала, что ты всё равно разведёшься и заберёшь всё. Что мы останемся ни с чем…
Ольга медленно выдохнула.
— «Мы останемся ни с чем». — Она повторила это, будто пробовала слова на вкус. — Андрей, ты серьёзно считаешь, что вы имеете право на мои накопления? Ты вообще понимаешь, что ты сказал сейчас? Вы останетесь ни с чем… а я, значит, должна остаться с чем? С вами? С вашей мамой? С вашей сестрой? С вашим вечным «ну потерпи»?
Свекровь бросилась в атаку.
— Ты разрушила брак! Ты ушла! Ты бросила сына! А теперь ещё и деньги хочешь унести! Конечно мы должны были защитить себя! Андрей мужчина! Он должен…
— Он должен был защитить меня от вас, — перебила Ольга. — Но он не защитил. Он вас выбрал. И теперь слушайте внимательно оба.
Она достала телефон и показала экран Андрею.
— Я получила оффер из Москвы. Я уезжаю. И это не «может быть». Это факт. Но перед тем, как уехать, я сделаю следующее: я подам заявление о попытке мошеннических действий. Потому что вы реально пришли в банк и пытались сменить номер. И я подам на развод. Не «поговорим». Не «подумаем». А подам.
Андрей смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
— Ты… ты уезжаешь?
— Да. И знаешь, что самое смешное? — Ольга наклонилась чуть ближе. — Ты мог бы сейчас сказать: «я поеду с тобой». Не потому что ты хочешь денег или комфорт. А потому что ты хочешь быть мужчиной. Но ты этого не скажешь. Потому что ты боишься маму больше, чем одиночество.
Андрей сглотнул. И тишина, которая повисла, была страшнее крика.
— Оля… — он прошептал. — Я… я могу всё исправить.
— Чем? — Ольга усмехнулась. — Ты вернёшь мне шесть лет? Ты вернёшь мне уважение к тебе? Ты вернёшь ощущение, что у меня за спиной не дырка, а человек?
Свекровь вдруг резко сменила тактику. Её голос стал тихим, почти ласковым.
— Олечка… ну зачем вот так… ты же умная. Ты же понимаешь. Давай по-доброму. Ты нам поможешь — мы тебе не будем мешать. Ты же в Москву едешь, тебе всё равно… ты там заработаешь…
Ольга посмотрела на неё и ощутила, как внутри поднимается не просто злость — презрение. Холодное, взрослое. То самое, после которого люди уже не возвращаются.
— Вот она ваша правда, Галина Петровна. «Тебе всё равно». Мне не всё равно. Мне было не всё равно каждый день, когда я вкалывала. Мне было не всё равно, когда я гасила долги, потому что «иначе коллектора». Мне было не всё равно, когда вы делали вид, что любите меня, пока я полезна. А теперь мне всё равно только одно: что вы обо мне думаете.
Она повернулась к Андрею.
— Андрей, слушай сюда. У тебя есть последний шанс сделать хоть что-то по-мужски. Не «поговорим». Не «я не хотел». А реально. Ты сейчас при своей матери говоришь: «мы не имеем права на её деньги». И ты подтверждаешь, что в банк вы ходили по её инициативе. Вслух. Чтобы было понятно.
Андрей дёрнулся.
— Оля, ну ты же понимаешь… мама…
— Вот. — Ольга кивнула. — Ты опять это сказал. «Мама». Всё ясно.
Она взяла папку со стола.
— Лена, идём.
— Подожди! — Андрей сорвался с места. — Оля, ну пожалуйста… Я… я люблю тебя.
Ольга остановилась в коридоре, повернулась.
— Любовь — это не слово, Андрей. Это действия. А твои действия — это банк и мама. Так что не позорь это слово.
Свекровь закричала вслед:
— Да ты ещё приползёшь! Ты одна там сдохнешь! Ты думаешь, тебе в Москве медом намазано?!
Ольга не ответила. Она вышла на лестничную площадку и только там позволила себе вдохнуть глубоко, как после драки, где ты выстояла и внезапно поняла: тебя больше не трясёт.
На улице Лена тронула её за плечо.
— Ты держишься как танк.
Ольга усмехнулась.
— Я не танк. Я просто больше не хочу быть удобной.
— Поехали писать заявление?
Ольга кивнула.
— Поехали.
Заявление приняли без энтузиазма — как всё у нас принимают. Дежурный посмотрел на бумаги, на Ольгу, на Лену, вздохнул, сказал: «ну вы понимаете, доказательная база…» Ольга спокойно объяснила: попытка зафиксирована банком, есть отметка, есть свидетели. И главное — пусть будет след. Не потому что она надеется на чудо. А потому что чудеса в её жизни уже закончились, теперь только документы.
Вечером Андрей позвонил. Ольга смотрела на экран, где прыгало его имя, и чувствовала странное: не тоску — раздражение. Как от навязчивой рекламы.
Она ответила. Не из надежды. Из желания поставить точку.
— Оля… — голос был сломанным. — Мама… она перегнула… Я поговорю…
— Ты всегда «поговоришь», Андрей. Ты так и умрёшь с этим словом. Что ты хотел?
— Я хочу встретиться. Без мамы. Просто мы.
Ольга усмехнулась.
— «Просто мы» у нас закончились давно. Но ладно. Говори сейчас.
Он замолчал. Потом выдавил:
— Я боюсь. Я не знаю, как жить без тебя. Я привык, что ты всё решаешь.
Ольга закрыла глаза.
— Андрей, ты сам сейчас сказал самое честное за все годы. Ты привык. Вот и всё. Это не любовь. Это привычка к удобству. А я не мебель.
— Я могу измениться…
— Не можешь, — спокойно сказала она. — Потому что чтобы измениться, надо сначала признать, что ты сделал. А ты до сих пор прячешься за «мама перегнула». Не мама ходила в банк с чужими документами. Ты ходил. Не мама предавала моё доверие. Ты предавал. Не мама жил за мой счёт. Ты жил. Ты можешь продолжать жить так дальше. Это твой выбор. А я свой уже сделала.
Он всхлипнул. Реально. По-мужски не получилось, получилось по-детски.
— Я… я правда не хотел тебе зла.
— Я знаю, — сказала Ольга неожиданно мягко. — В этом и беда. Ты не хотел зла. Ты просто не хотел напрягаться. А зло получилось само. Так обычно и бывает.
Она отключилась и положила телефон на стол.
Через два дня она была в своей новой съёмной квартире, где пахло чистотой и пустотой. Пустота не пугала. Пугало другое: как легко жизнь помещается в коробки, если перестать держаться за лишних людей.
Вечером пришло письмо от Гришина с оффером. Там всё было чётко: дата выхода, сумма, условия, адрес временного жилья.
Ольга распечатала оффер и вдруг поймала себя на смешной мысли: «А ведь Галина Петровна сейчас бы сказала: “Покажи. Мы посмотрим. Мы решим.”» И от этой мысли стало даже не смешно — противно.
Она выкинула распечатку в папку, где лежали документы. Всё. Это её. Никому не надо «решать».
Ночью раздался звонок в дверь. Ольга вздрогнула. Время было позднее. Она подошла к глазку — и увидела Андрея. Один. Без мамы. Без халата-спектакля. Просто человек с пакетиком в руках, как будто принёс «мир» в целлофане.
Ольга не открыла сразу. Постояла, выдохнула. Потом открыла цепочку, чуть приоткрыла дверь.
— Что тебе нужно?
Андрей посмотрел на неё, и в его глазах было то, чего она у него почти не видела: паника.
— Оля… мама сказала, что подаст на тебя в суд. Что ты… что ты должна половину… что у вас же брак… и что она докажет, что ты накопила «в семье». И ещё… — он сглотнул. — Она сказала, что если ты уедешь, она найдёт тебя и сделает так, что тебя уволят.
Ольга молча смотрела на него. Паника в его глазах была настоящая. Но снова — не за неё. За себя. Он прибежал, потому что мама развязала войну, а ему страшно, что он останется посередине.
— Андрей, — сказала Ольга спокойно, — ты сейчас хочешь, чтобы я испугалась?
— Нет… я хочу предупредить.
— Хорошо, предупредил. И что дальше? Ты предлагаешь мне вернуться, чтобы мама успокоилась?
Он замялся. И Ольга поняла: да. Именно это он и хотел. Только боялся сказать вслух.
— Вот видишь, — она кивнула. — Ты опять не про меня. Ты про то, как сделать тише. А мне больше не нужно «тише». Мне нужно честно.
Она открыла дверь чуть шире, но не впустила его. Просто смотрела.
— Слушай сюда. Завтра ты идёшь и пишешь объяснение в банк о попытке смены номера. Добровольно. И в полиции даёшь показания. Если ты этого не сделаешь — я всё равно доведу до конца, просто ты окажешься не «сынок, которого мама вынудила», а соучастник. Понимаешь?
Андрей побледнел.
— Оля, но… мама…
— Всё. — Ольга подняла ладонь. — Слово «мама» больше не аргумент. Либо ты взрослый, либо ты чужой. Третьего нет.
Он стоял, как человек, у которого отняли любимую игрушку и предложили вместо неё ответственность. И он не знал, как её держать.
— Я… подумаю, — выдавил он.
Ольга улыбнулась. И это была самая холодная улыбка за весь рассказ.
— Тогда всё ясно. Иди.
— Оля…
— Иди, Андрей. И не звони больше. Я уже не твой спасательный круг.
Она закрыла дверь. Руки дрожали, но внутри было удивительно спокойно. Спокойно не как «всё хорошо», а как «я на своём месте».
На следующий день она сдала ключи от съёмной квартиры, собрала чемодан и поехала на вокзал. Утро было серым, типично российским, с мокрым снегом, который ещё не решился стать снегом, но уже устал быть дождём. На платформе люди стояли с чемоданами, с пакетами, с лицами «ещё один переезд — и я стану прозрачным».
Ольга смотрела на рельсы и чувствовала, как внутри поднимается не страх — азарт. Тот самый, когда ты не знаешь, что будет дальше, но точно знаешь: хуже прежнего не будет. Потому что прежнее было не про жизнь. Прежнее было про выживание.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:
«Оля, это Светка. Ты думаешь, ты победила? Мы всё равно своё возьмём. Ты сама виновата».
Ольга прочитала и вдруг поняла: её больше не цепляет. Никакой дрожи, никакого желания объяснить, оправдаться, доказать. Только лёгкая усталость от чужого хамства.
Она набрала один ответ и отправила:
«Вы не возьмёте моё. Потому что теперь у меня есть я».
И заблокировала номер.
Поезд подошёл. Двери открылись. Ольга зашла в вагон, подняла чемодан на полку, села у окна. За стеклом поплыли дома, гаражи, серые заборы. И где-то там, позади, осталась кухня со звяканьем ложки, халат свекрови, тихое «мама», попытка украсть у неё будущее.
Поезд дёрнулся и пошёл.
Ольга смотрела вперёд, в темнеющее стекло, и впервые за много лет поймала себя на простой мысли без оговорок и условий:
«Я больше никому ничего не должна».
Она достала наушники, включила музыку, но через пару секунд выключила. Тишина была лучше. В тишине слышно, как возвращается собственный голос.
И когда поезд набрал скорость, Ольга тихо сказала себе, почти шёпотом — без пафоса, без красивых слов, как факт:
— Ну вот. Теперь моя жизнь — моя.
Конец.