— Ты совсем офигела, Оксан? — Вадим встал посреди кухни, как шкаф, который вдруг решил разговаривать. — Через неделю свадьба, мать на таблетках, Светка в истерике, а ты мне тут про Тулу!
Оксана даже голову не подняла. Сидела в старом халате, локтями на стол, пальцами грела кружку с кофе, который уже умер, как и их разговоры — давно, тихо, без траурного марша.
— Я тебе весной сказала, — спокойно ответила она. — Я Лене пообещала. И билеты купила. Ты тогда головой кивал, помнишь? Очень удобная у тебя голова: кивает, а потом делает вид, что не при делах.
— Да кто знал, что Светка в конце февраля замуж выскочит?! — Вадим сорвался на этот свой обиженный тон, как будто его в детстве недолюбили, и теперь все вокруг обязаны компенсировать. — Снег по колено, деньги впритык, кафе уже внесли предоплату, мать ночами не спит, а ты — «я пообещала»!
Оксана медленно поставила кружку, будто боялась, что звук даст ему повод развернуть новую сцену.
— Вадим, не надо делать вид, что это внезапная молния. Светка с этим Лёшей с сентября живёт. С октября они «вроде решили». В декабре твоя мама уже звонила мне: «Оксаночка, а ты что думаешь про цвета?» Я тогда уже всё поняла.
— Вот именно! — оживился он, как человек, который нашёл опору. — Ты всё понимала, так чего теперь крутить носом? Помоги как все: нарезать, разложить, встретить, проводить. Ну что тебе стоит?
Оксана усмехнулась — коротко, без радости.
— «Нарезать, разложить» — это как «только на минутку зайдём». Потом начинается: «Оксаночка, ты у нас аккуратная, упакуй подарки». Потом: «Оксаночка, ты же умеешь говорить — скажи тост». Потом: «Оксаночка, ну а кто утром всё это соберёт?» И вишенка — «ну ты же наша, ты же понимаешь». Я уже десять лет «понимаю». Мне хватит.
Вадим вздохнул, сел на табурет рядом, так тяжело, будто его придавило не чувство вины, а собственная правота.
— Ты опять начинаешь… Ты всё усложняешь. Мама на тебя рассчитывает. Светка — это семья. Мы — семья.
Оксана подняла глаза. Не злые. Усталые.
— А я кто? Сервис? Функция? Приложение к вашей семье?
— Ну что ты мелешь… — он отвёл взгляд. — Ты же знаешь, как мама… Она переживает.
— Я знаю, как мама, — спокойно сказала Оксана. — И я знаю, как ты. У вас всегда одинаковая схема: мама переживает — ты приносишь мне её переживание в пакете, как продукты. «Вот, держи, разгрузи». А мне куда это разгружать, Вадим? В грудь? В печень?
Он дёрнулся, как будто она не слова сказала, а по щеке хлопнула.
— Ты стала какая-то… чужая, — выдавил он. — Раньше ты была нормальная.
— Раньше я молчала, — так же ровно ответила Оксана. — Это тебе казалось нормальным.
Он встал, прошёлся по кухне, задел плечом стул, стул скрипнул. За окном февральская серость липла к стеклу: снег грязный, машины в каше, ветер, который как будто специально лез под куртку.
— Мать вчера сказала: «Если Оксана не поможет, значит, она нас не уважает», — бросил Вадим, будто это не шантаж, а священное письмо.
Оксана кивнула.
— И ты пришёл передать? Молодец. Курьер любви.
— Да прекрати! — он повысил голос. — Я между вами как… как…
— Как прокладка? — спокойно подсказала Оксана и тут же поморщилась. — Извини. Но смысл примерно такой: удобно, пока не протекло.
Вадим побледнел.
— Слушай, ты сейчас перегибаешь.
— Нет, Вадим. Я просто выпрямилась.
Он замолчал. И в этой паузе было слышно, как холодильник гудит, как батарея щёлкает, как в подъезде кто-то хлопает дверью — чужой, но будто про них.
— Значит так, — наконец сказал Вадим, уже жёстко, без «Оксан». — Если ты уедешь — можешь не возвращаться. Я не буду потом тебя уговаривать, понялa? И не удивляйся, что с тобой перестанут разговаривать.
Оксана смотрела на него и вдруг поймала себя на мысли: «А ведь это не угроза. Это его мечта — чтобы я сама ушла и сняла с него ответственность». И от этой мысли стало даже не больно — стало ясно.
— Хорошо, — сказала она. — Не уговаривай.
— Что «хорошо»? — он растерялся. — Ты… ты серьёзно?
— Серьёзно, — Оксана встала. — Я уеду. А ты пока поживи со своей правотой. Она у тебя большая, тёплая. Маме понравится.
Вадим дернулся, шагнул к ней, как будто хотел схватить за рукав, удержать, но лицо у него было злое, и рука так и повисла.
— Ты всё рушишь из-за поездки к этой… Лене? — выплюнул он. — Да она тебе кто? Подружка! А мы тебе кто?!
Оксана тихо вдохнула. Внутри всё уже было решено, осталось только вывести наружу.
— Лена — человек, который не требует, чтобы я расплачивалась собой за чужое настроение. А вы… вы привыкли, что я всегда рядом, всегда «да», всегда «ничего страшного». А мне страшно, Вадим. Только не от твоей мамы. Мне страшно, что я ещё пять лет так проживу — и меня не станет. Понимаешь? Не умру. Просто исчезну.
— Опять театр, — буркнул он, но голос дрогнул. — Слушай, ну ладно. Не хочешь помогать — не помогай. Только мать… она…
— А я? — перебила Оксана. — Я где в этой фразе?
Он молчал. И молчание было ответом.
Телефон Оксаны завибрировал на столе — как раз вовремя, как будто кто-то сверху добавил музыку к сцене. На экране: «Татьяна Павловна».
Оксана посмотрела на Вадима.
— Ты уже нажаловался? — спросила она тихо.
— Я не жаловался. Она сама спросила, — быстро ответил он, и в этой быстроте было всё.
Оксана нажала «принять», включила громкую связь. Пусть слышит. Пусть хотя бы раз не прячется за дверью.
— Оксаночка, — голос свекрови был сладкий, как сироп, которым лечат горло и душат одновременно. — Ты дома? Я тебя не отвлекаю?
— Отвлекаете, — спокойно сказала Оксана. — Но говорите.
Вадим вздрогнул, у него даже уши покраснели: он не привык, что она отвечает прямо.
— Ой… — Татьяна Павловна будто поперхнулась. — Ну ты чего так… Я по доброму. Свадьба же. У Светочки всё валится из рук, у меня давление, Лёшина родня — как из леса, никто ничего не умеет… Ты же у нас всегда была… ну… опорой.
— Я не опора, Татьяна Павловна. Я человек.
— Да кто же спорит! — поспешно заговорила свекровь. — Конечно человек. Но семья — это когда все друг другу помогают. Ты же понимаешь, да?
Оксана посмотрела на Вадима. Он стоял, сжав челюсть, как подросток, которого застали за враньём.
— Я понимаю, — сказала Оксана. — Только у вас «семья» — это когда помогают мне, но в основном помогаю я.
— Оксаночка, ну что ты выдумываешь… — голос стал ледянее. — Мы тебя всегда принимали. Всегда уважали. Светочка тебя как старшую сестру любит.
— Света любит, когда я всё делаю, — ответила Оксана. — И вы любите. И Вадим любит. Всем удобно. А мне — нет.
— Значит так, — резко сказала Татьяна Павловна, и сироп закончился. — Я не ожидала. Я думала, ты другая. В твоём возрасте женщины уже умнее бывают. Не капризничают. Ты хочешь, чтобы у Светочки всё сорвалось?
— Я не отвечаю за Светочкину свадьбу, — тихо сказала Оксана. — Я отвечаю за себя.
В трубке повисло тяжёлое молчание, потом свекровь выдохнула, и это был выдох обиды, выученный годами.
— Вадим, ты слышишь, что она говорит? — бросила Татьяна Павловна в трубку, будто Оксана уже не здесь. — Это нормально?
Вадим шагнул к телефону, как будто хотел перехватить управление.
— Мам, ну… — начал он.
Оксана подняла руку, остановила его жестом. Её собственный голос должен дойти до конца.
— Татьяна Павловна, — сказала она. — Я уезжаю в Тулу. На два дня. Я вернусь — и мы поговорим. Но не в формате «ты должна». В формате «как мы живём дальше». Если вам это не подходит — это ваш выбор.
— Ну и езжай, — холодно сказала свекровь. — Только потом не плачь. У нас память хорошая.
Гудки. Всё. Разговор закончился так, будто выключили свет в комнате: вроде тишина, но в ушах звенит.
Вадим смотрел на Оксану круглыми глазами.
— Ты что наделала? — прошептал он. — Ты её довела.
— Я не доводила. Я сказала правду, — Оксана взяла сумку с полки, раскрыла, начала складывать вещи. — Десять лет я говорила вам удобную ложь. Сегодня — неудобную правду.
— Ты реально поедешь? — Вадим попытался ухмыльнуться. — В феврале. По трассе. В эту… Тулу. К своей… Лене. Смешно.
— Мне не смешно, — Оксана застегнула молнию на сумке. — Мне наконец-то спокойно.
Он шагнул к двери, встал там, как на входе в чужую жизнь.
— Если ты уйдёшь сейчас — не возвращайся, — повторил он, будто это заклинание.
Оксана на секунду замерла, потом кивнула.
— Договорились.
Она вышла в подъезд. Запах мокрой шерсти, чьей-то капусты и табака — как всегда. Внизу тётя Валя из первого этажа встретила её взглядом, как контролёр в электричке.
— Оксан, ты куда с сумкой? — прищурилась. — Вы что, поругались?
Оксана коротко улыбнулась.
— Да нет, тёть Валь. Я просто решила не быть удобной. Надоело.
— Ой, — тётя Валя присвистнула. — Смелая ты. Давай, только не замерзни.
На улице было сыро, февральский снег под ногами хлюпал, как мокрая тряпка. Такси подъехало не сразу. Оксана стояла, смотрела на окна своей квартиры. Свет горел. Там Вадим ходит туда-сюда и уже набирает маму: «Она ушла». И от этой картины ей вдруг захотелось смеяться и плакать одновременно, но она только крепче сжала ремень сумки.
В такси водитель буркнул:
— Куда едем?
— На вокзал, — сказала Оксана. — И побыстрее, пожалуйста.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Вадима: «Ты что, правда уехала?»
Оксана не ответила. Потом ещё одно: «Мама плохо себя чувствует».
Потом: «Светка ревёт. Ты довольна?»
Она выключила звук. Посмотрела в окно на серые дома, на людей в тёмных куртках, на остановку, где кто-то ругался и кто-то целовался — жизнь шла как обычно. А у неё внутри было как после драки: синяки ещё не проступили, но уже больно.
На вокзале пахло кофе и мокрыми куртками. Люди тащили пакеты, дети ныли, кто-то громко смеялся в телефон. Оксана нашла свой вагон, поднялась по ступенькам, уселась у окна. Написала Лене одним пальцем:
«Я еду. Только не начинай про “молодец”. Я просто больше не могу».
Лена ответила почти сразу:
«Жду. У меня чай, плед и запас терпения. И ещё: не бери трубку, если не хочешь. Ты никому ничего не должна».
Оксана усмехнулась. Слова простые, а внутри от них будто что-то расправлялось.
Поезд дёрнулся, тронулся. И в этот момент телефон снова ожил — незнакомый номер. Оксана хотела сбросить, но палец завис: вдруг что-то по работе? Она всё-таки ответила.
— Алло.
— Оксана Сергеевна? — голос был официальный, женский, холодный. — Это банк «Северный». Подтвердите, пожалуйста, вы подавали заявку на потребительский кредит?
У Оксаны внутри всё провалилось — не драматично, а тихо, как лифт, который сорвался на полэтажа.
— Какой кредит? — переспросила она.
— На двести восемьдесят тысяч, — ровно сказала сотрудница. — Заявка оформлена вчера вечером. Через приложение. На ваше имя.
Оксана медленно повернула голову к окну. За стеклом поплыли гаражи, заборы, снежная каша. Вчера вечером… Вчера вечером Вадим ходил с её телефоном «посмотреть доставку». И вдруг стало так ясно, что даже не захотелось кричать.
— Я ничего не оформляла, — сказала Оксана. Голос у неё был чужой, сухой. — Заблокируйте всё. Немедленно.
— Тогда вам нужно срочно обратиться в отделение и написать заявление о мошенничестве, — всё так же ровно ответила женщина. — Мы приостановим выдачу на двадцать четыре часа. Дальше — только через заявление.
Оксана кивнула, хотя её никто не видел.
— Хорошо. Я… я поняла.
Она сбросила. Села прямо. Руки сначала стали ледяными, потом горячими. И в голове, как по кругу: «Вчера вечером. Мой телефон. Его пальцы». Она набрала Вадима. Не потому что хотела разговор. Потому что надо было услышать — как он будет врать.
Он взял на втором гудке. Голос был раздражённый, победный, как у человека, который уверен, что сейчас его будут уговаривать.
— Ну что, нагулялась? — бросил он.
Оксана смотрела на своё отражение в тёмном стекле и тихо, почти буднично спросила:
— Вадим. Ты вчера оформлял на меня кредит?
И пауза в трубке была такой длинной, что стало ясно: вот оно, настоящее, без маски. Поезд уже набирал ход, и Оксана вдруг поняла, что назад она вернётся не к скандалу про свадьбу. Она вернётся к чему-то гораздо грязнее — и именно туда её сейчас, по рельсам, и везёт.
— Ты вчера оформлял на меня кредит? — повторила Оксана, уже жёстче, потому что тишина в трубке была громче любого признания.
— Ты с ума сошла? — Вадим попытался засмеяться, но смех вышел короткий, как кашель. — Какой кредит? Ты чего там, в поезде, наслушалась?
Оксана закрыла глаза. Внутри шёл холодный, ровный расчёт: не сорваться, не дать ему перевести в «ты истеричка».
— Мне банк позвонил. Сказали: заявка вчера вечером. Через приложение. На двести восемьдесят. Вчера вечером ты держал мой телефон. Объясни мне просто: да или нет?
Вадим шумно выдохнул — так, как выдыхают люди, которых прижали фактами, и они ищут щель.
— Оксан, ну не начинай… — голос стал мягче, почти жалобный. — Там… там не всё так.
— Значит, да, — спокойно сказала Оксана. — Хорошо. Тогда второй вопрос. Зачем?
— Да потому что иначе всё полетит к чёрту! — вдруг сорвался он, и в голосе вылезла злость, как ржавчина. — Ты думаешь, свадьба сама себя оплатит? Мать уже в долгах! Светка эту свою фотосессию придумала, платье, зал… А Лёша что? Лёша только обещает. Я что, должен смотреть, как они позорятся?
Оксана слушала и ощущала, как внутри всё встаёт на место. Мозаика, которая годами не складывалась, щёлкнула и стала картинкой.
— То есть ты решил, что я должна оплатить вашей семье праздник, — медленно сказала она. — Моим именем. Моей кредитной историей. Моими нервами. Я правильно понимаю?
— Ты же жена! — выкрикнул Вадим. — Это же всё… общее!
— Общее — это когда спрашивают, — спокойно ответила Оксана. — А когда тайком — это называется по-другому. Ты это слово знаешь?
— Оксан, давай без пафоса, — он опять пошёл в свою привычную манеру: «да ты накручиваешь». — Я хотел потом сказать. После свадьбы. Просто сейчас времени нет, ты же сама устроила цирк с этой Тулой.
— Подожди, — Оксана прижала ладонь к виску. — Ты вчера оформил заявку. Значит, ты уже ввёл мои данные. Значит, ты залез в мой телефон. Значит, ты заранее понимал, что я могу отказаться. Поэтому сделал тайком. Это не «потом сказать». Это «поставить перед фактом».
— Ну а что мне оставалось?! — взвизгнул он. — Ты упрёшься! Ты всегда упираешься, когда надо помочь!
— Помочь — это принести пакеты из магазина, — ровно сказала Оксана. — А не вешать на меня долг.
Соседка по купе, женщина в пуховике, украдкой покосилась: Оксана говорила тихо, но в голосе было такое, что люди чувствуют кожей.
— Значит так, — сказала Оксана, чуть наклонившись к телефону, как будто так слова доходят лучше. — Я сейчас в пути. Я выйду на ближайшей станции, где есть отделение банка, и напишу заявление. Пусть разбираются как с мошенничеством. И ты там потом объясняй — кому хочешь: матери, Свете, следователю.
— Ты что, совсем охренела?! — Вадим уже орал. — Ты меня посадить хочешь?!
— Я хочу, чтобы ты понял, что со мной так нельзя, — сказала Оксана. — И ещё. Ты сейчас же сообщаешь своей маме, что свадьбу они оплачивают так, как могут. Без моего имени. И без моих денег. Иначе будет не разговор.
— Ты мне угрожаешь? — процедил он.
— Нет, Вадим. Я впервые называю вещи своими именами.
Он замолчал. Потом сказал тихо, и в этой тишине была другая тактика — жалость.
— Оксан… ну я дурак, да. Ну сорвался. Но ты же понимаешь: мать… она меня сожрёт. Светка… она же ребёнок.
Оксана почти улыбнулась — горько.
— Свете двадцать семь. Она не ребёнок. А ты — не ребёнок. И я — не коврик в прихожей.
Она сбросила.
Секунду сидела неподвижно. Потом встала, подошла к проводнице.
— Скажите, где ближайшая крупная остановка? — спросила она.
— Серпухов через сорок минут, — буркнула проводница. — Чего вам?
— Мне надо выйти. По делу.
Она вышла на платформу, снег мелкий, липкий, как крупа. Дышалось резко. Оксана поймала такси, поехала в отделение банка. Писала заявление, руки дрожали, но почерк был ровный: злость иногда делает человека аккуратным.
Сотрудник банка, молодой парень, смотрел на неё сочувственно и устало.
— У вас доступ к приложению кто-то ещё имел? — спросил он.
Оксана не стала играть в «ой, наверное, случайно».
— Муж. Взял телефон. Сказал «посмотрю доставку». Я не давала согласия на заявку.
— Мы приостановим, — кивнул парень. — Но вам лучше ещё в полицию заявление подать, чтобы зафиксировать.
Оксана кивнула.
— Подам.
Она вышла на улицу, вдохнула мокрый февраль. И набрала Лену.
— Лен, я сейчас заеду не сразу. У меня тут… история.
— Ты голосом такая, будто кого-то закопала, — сказала Лена. — Давай говори.
Оксана коротко, без истерик, рассказала. Лена молчала, только иногда выдыхала: «Вот же…»
— Ты точно к нам? — наконец спросила Лена. — Или обратно?
Оксана посмотрела на серое небо.
— Я к тебе. А потом — обратно. Но уже не просить. А закрывать.
— Хорошо. Я встречу. И да: ты всё делаешь правильно. Даже если тебе сейчас кажется, что ты монстр.
— Я не монстр, Лен. Я просто устала быть удобной.
В Тулу она всё-таки доехала, уже вечером. Лена встретила у вокзала, обняла крепко, без слов. На дачу не поехали — поздно, поехали в квартиру Лены на окраине: панелька, лестница пахнет кошками и сырым бетоном.
Лена поставила чайник, вытащила из шкафа сыр, хлеб, нарезку — простое, человеческое.
— Ну, — сказала она, когда Оксана сняла куртку. — Что дальше?
Оксана села на кухне, обхватила ладонями чашку.
— Дальше я завтра утром еду обратно. И разговариваю со всеми. С Вадимом, с его мамой, со Светой. И если они начнут этот свой хор «ты должна», я скажу им: «Я подала заявление. И подам ещё». Пусть знают, что это не пустые слова.
Лена кивнула.
— Они начнут давить. Будут говорить, что ты разрушила семью, что ты предала, что ты «в твоём возрасте»… Ты готова?
Оксана усмехнулась.
— Они и так это говорят. Просто раньше я проглатывала. Теперь — нет.
Телефон снова завибрировал. Вадим. Она смотрела на экран, как на чужую вещь. Потом всё-таки взяла — но включила громкую связь, чтобы не оставаться с ним один на один даже голосом.
— Ну? — сказала она.
— Ты что творишь?! — Вадим шипел. — Мне только что из банка звонили! Они сказали… сказали, что… что приостановили. Ты понимаешь, что ты сделала?!
— Понимаю, — спокойно сказала Оксана. — Я остановила то, что ты сделал.
— Мать в истерике! — выкрикнул он. — Светка орёт! У нас через неделю свадьба, Оксан! Ты хочешь нас всех выставить посмешищем?!
Оксана чуть наклонила голову.
— Вадим, ты меня слышишь? Ты вчера попытался повесить на меня долг. И сейчас ты опять говоришь не «прости», а «что ты сделала». Ты себя слышишь вообще?
— Да потому что ты всё ломаешь! — он сорвался. — Ты всегда была нормальная, а теперь… теперь ты как чужая!
Оксана посмотрела на Лену. Лена молча кивнула: держись.
— Я не чужая, — сказала Оксана. — Я настоящая. А тебе просто непривычно. Ты привык к удобной.
— Ну хорошо, — голос Вадима стал тише, липкий. — Давай так. Я завтра приеду. Мы поговорим. Ты заберёшь заявление. Мы всё решим. Я же не хотел плохо.
Оксана усмехнулась.
— Ты «не хотел плохо» — и полез в мой телефон. Поняла.
— Оксан, ну мать… — он снова попытался зайти с другой двери. — Она правда плохо… ей скорую вызывали.
Оксана закрыла глаза на секунду. Раньше это сработало бы. Раньше она бы бросилась обратно, забыв о себе. Но сейчас внутри было что-то твёрдое, как кость.
— Пусть вызывает, — сказала она. — И пусть лечится у врача. А не мной.
В трубке повисла тишина. Потом вдруг вмешался другой голос — женский, знакомый, как скрип старой двери.
— Оксана? — Татьяна Павловна. — Ты что, совсем уже… Ты понимаешь, что ты сделала? Ты хочешь разрушить свадьбу? Ты хочешь разрушить семью?
Оксана не удивилась. Вадим, конечно, сразу включил маму в разговор. Это была их любимая связка: он нажимает кнопку, мама давит.
— Татьяна Павловна, — спокойно сказала Оксана. — Ваш сын оформил заявку на кредит на моё имя. Без моего согласия.
— Не придумывай! — свекровь почти закричала. — Вадим не такой! Он порядочный! Это ты… ты всегда была с характером, но чтобы до такого…
— Вы сейчас защищаете преступление, — ровно сказала Оксана. — И знаете что? Мне всё равно, верите вы или нет. Я уже написала заявление. Завтра напишу ещё одно в полицию. И если вы продолжите давить — я приложу записи разговоров. Мне надоело.
— Ах вот как! — Татьяна Павловна перешла на высокий, дрожащий тон. — Значит, так ты нам отплатила за всё? Мы тебя приняли, кормили, помогали, а ты…
Оксана резко перебила, впервые — по-настоящему жёстко:
— Вы меня не принимали. Вы меня использовали. Вам была нужна женщина, которая всё тащит и молчит. Но я больше не молчу.
— Да ты… да ты… — у свекрови не находилось слов, и это было самое приятное, что Оксана слышала за много лет. — Света из-за тебя в обморок упадёт!
Оксана выдохнула.
— Пусть падает. И пусть встаёт. Как взрослый человек.
Лена тихо сказала рядом:
— Сильнее.
Оксана кивнула, и голос стал ещё холоднее:
— Я завтра приеду домой, заберу документы, свои вещи и свою технику. Ключи оставлю в почтовом ящике. Развод будем оформлять нормально, через суд, если надо. И предупреждаю: если кто-то попробует повесить на меня долги — вы будете отвечать.
Вадим попытался вставить:
— Оксан, ну ты же…
— Нет, — отрезала она. — Уже не «же». Всё.
Она сбросила. Руки дрожали, но внутри было странное облегчение, как после того, как наконец вынули занозу: больно, зато чисто.
На следующий день Оксана вернулась. Не как беглянка. Как человек, который пришёл закрыть дверь.
Вадим открыл почти сразу. Стоял в спортивных штанах, небритый, глаза красные. В квартире пахло чем-то кислым — как будто ночь прошла не в ссоре, а в разложении.
— Ты серьёзно? — спросил он тихо. — Ты реально всё рушишь?
Оксана сняла куртку, аккуратно повесила. Внутри было спокойно, даже страшно от этого спокойствия.
— Я не рушу, Вадим. Это ты рушил. Давно. Просто тихо, чтобы я не заметила.
— Ты хочешь меня уничтожить? — прошептал он.
Оксана посмотрела на него внимательно и впервые за долгое время увидела не мужа и не врага — просто слабого человека, который привык брать чужое, потому что ему так легче.
— Я хочу себя сохранить, — сказала она. — А ты сам выбрал, кем стать в этой истории.
Из комнаты вышла Света — в пуховике, с мокрыми глазами, с телефоном в руке, будто он её охранял.
— Ну здрасьте, — сказала она с такой интонацией, будто Оксана пришла украсть у неё жизнь. — Ты довольна?
Оксана спокойно повернулась к ней.
— Свет, скажи честно: ты знала про кредит?
Света моргнула, потом откинула волосы.
— Я… ну… Вадик сказал, что вы решите… что вы семья… что ты всё равно поможешь. Ну а что, нельзя было по-нормальному?
Оксана кивнула, как будто услышала диагноз.
— По-нормальному — это спросить. А не «всё равно». Запомни: «всё равно» — это то, чем обычно прикрывают чужую наглость.
Света вспыхнула:
— Да ты просто завидуешь! У тебя жизнь скучная, вот ты и…
Оксана шагнула ближе, не повышая голоса, но так, что Света невольно отступила.
— Моя жизнь была не скучная. Моя жизнь была тяжёлая. Потому что я тянула вас. И молчала. А теперь — не буду.
Татьяна Павловна появилась из кухни, как по расписанию, в халате, с выражением лица «я тут главная».
— Оксана, — сказала она ледяно. — Собирай свои вещи и уходи. И знай: ты сделала выбор.
Оксана улыбнулась коротко.
— Я как раз за этим и приехала.
Она прошла в спальню, открыла шкаф, достала папку с документами, свою шкатулку, ноутбук. Вадим стоял в дверях, как сторож у чужого склада.
— Ты правда хочешь развода? — спросил он, и голос был уже не злой, а пустой. — Из-за денег?
Оксана повернулась.
— Не из-за денег. Из-за лжи. Из-за того, что ты выбрал маму, Свету, их удобство — и решил, что я потерплю. А я больше не терплю.
— А если я… — он сглотнул. — А если я исправлюсь?
Оксана посмотрела на него долго. И сказала честно:
— Поздно. Исправляться можно, когда ты ещё не перешёл черту. А ты перешёл. Ты полез в мою жизнь грязными руками. Всё.
Она взяла сумку. На выходе остановилась, оглянулась — не драматично, без пафоса. Просто отметила: здесь больше нечего делать.
— Ключи оставлю в ящике, — сказала она. — На банк и полицию я уже подала. Дальше — как взрослые: адвокат, раздел, документы. Не звони мне с «маме плохо». Пусть мама звонит врачу. И ты тоже.
В коридоре тётя Валя высунулась из своей двери, как всегда вовремя.
— Оксан, ну что… всё? — шепнула она.
Оксана кивнула.
— Всё, тёть Валь. Теперь — по-честному.
Она вышла на улицу. Февраль был серый, мокрый, но воздух казался легче, чем в квартире. Телефон снова завибрировал — сообщение от Лены: «Ну как?»
Оксана набрала и сказала вслух, уже на ходу, уже без дрожи:
— Я вышла. И знаешь, Лен… впервые за много лет мне не хочется оправдываться. Вообще.
Лена засмеялась в трубку — тихо, тепло.
— Значит, ты домой вернулась. К себе.
Оксана подняла воротник, пошла через двор, где кто-то ругался у машины, кто-то тащил пакеты, кто-то смеялся. Обычная жизнь. И в этой обычности вдруг было главное: теперь она в ней — не функция. Она в ней — человек.
Конец.