- Стало быть, ты теперь вольный человек, а потому нынче у меня как гость, только вот вопрос, чем намерен заняться, Иван?
- Владею малость ремеслом, сбрую конскую еще с юных лет научили делать, и на службе доводилось тем же заниматься, это если не в походе. – Ответил Иван Кузьмин. – Только вот глаз подвел, не такой уж меткий, как прежде, - признался он.
Для тех, кто пропустил, первая глава здесь:
Николай Петрович, как только повстречал своего бывшего крепостного, сразу загорелся устроить его судьбу. Но надо сказать, бывший рекрут Кузьмин был теперь человеком вольным, поскольку по закону, как только оказывался в рекрутах, так сразу переставал быть крепостным.
А если повезет выжить, возвращались к гражданской жизни уже на вольных хлебах. Ивану идти некуда, всю жизнь на военной службе, все время в походах, так что путь у него один – в родную деревню, где его уже почти забыли и никто не ждал.
Николай Петрович наслышан был и о том, что Марью прочили в невесты Ивану, и по словам Лукерьи Карповны, прощались они тяжко.
- Так ты верно настроен с землей работать? – спросил Дуванов.
- Да какой из меня земледелец, нет того здоровья, да и отвык я… всю жизнь в армии, да с лошадьми, они, родимые, меня понимают.
- Ну так и оставайся на конюшне, это ведь твое прежнее место… ну и поскольку ты теперь вольный, могу жалованье платить, только не обессудь, плата невысока, зато угол будет и на кухне всегда накормят, за это денег не возьму.
Иван поднялся, чуть шатнулся, равновесия не было, но задержался рукой за стену, выпрямился. – Благодарствую, барин, но, как видишь, калека я…
- Ну что ты себя сразу списываешь, вижу ведь, есть еще порох в тебе, да и соскучился по прежнему делу…
В это время в конюшне заржал конь, будто подтвердил слова барина, Иван обернулся, взгляд потеплел.
- Это Орлик наш, старый он уже, а жалко его, держу вот… может сгодится какой раз неспеша проехать на нем…
Иван подошел к коню, обнял за шею. - Ну что, брат, такой же негодный стал, как и я?
- И за Орликом тоже надо смотреть, - сказал барин, - и за остальными… тут у меня есть человек, да в деревню просится, вот думаю, если останешься, уважу его просьбу… ну как, Иван Кузьмин?
Солдат обернулся. – Благодарствую, Николай Петрович, уж позвольте сказать: не такой вы как прежний барин Петр Петрович…
- Обживайся, - сказал Дуванов и вышел из конюшни.
Никто из дворовых не понял, кто там на конном дворе. Многие из новеньких, а из старых не все здесь, да и не все помнят. Разве что Лукерья Карповна знает, да занята она.
Так прошла ночь, и ясное утро озарило окрестности и залило солнечным светом барскую усадьбу.
Николай Петрович с самого утра наметил сделать еще одно дело, а там уж, как Бог даст. Оделся, еще не позавтракав, пошел к флигелю, который давно отдан нянюшке Марье Васильевне. Она только появилась на крылечке в платье синего цвета, темные волосы заплетены и спрятаны под белым чепчиком, на плечах такой же светлый платок, это потому что по утрам прохладно.
- Батюшка Николай Петрович, отчего так рано? – удивилась она. – Может не здоров кто из деток?
- Не тушуйся, Марья Васильевна, здоровы все, слава Богу, это я к тебе для разговора пришел… дело есть. Пройдем до конного двора, - предложил он.
- Ну что же, пройдем, коли так… - она приняла предложение с улыбкой, гадая, что это барин с утра придумал, у Николая Петровича бывает нечто интересное на уме, может поделиться желает.
- Не один я вчера вернулся, вечером никто и не видел, а если и видели, так и не признали… а вот ты сразу признаешь. Помнится мне, был у нас такой конюх Иван Кузьмин, в рекруты его забрали, да ты ведь сама знаешь, сама мне рассказывала, а я тебе про Кнутова говорил, помнишь, как они с моим батюшкой Ивана в солдаты «забрили»?
- Ох, Николай Петрович, да зачем старое ворошить, к чему вы это?
Они тем временем подошли к конюшне, где под навесом лениво развалился конюх Демьян, не подозревая, что барин подошел. Открыл глаза, чуть не свалился с лавки. – Ваше высокоблагородие… - залепетал он испуганно.
- Сиди, Демьян, мне нынче не до тебя, только в конюшне почистить не забудь, ты с сегодняшнего дня в подчинении будешь, и чтобы слушался, да разумел…
- Будет сделано!
В самой конюшне было прохладно, тихо и пахло сеном. Марья остановилась, не понимая, зачем барин ее привел сюда. С того времени как вернулась, к конюшне без надобности не подходила, воспоминания тяжкие. Здесь, когда был жив Петр Петрович, наказывали крестьян, часто слышались удары розог. Но все же именно здесь она встречалась с Ваней, а потом они уходили в сад, где миловались, пока кто-нибудь не спугнет. Думала она, достанется Ване нетронутой, но Петр Петрович позаботился, чтобы избавиться от своего видного крепостного, полюбившегося Марье.
И прощание с любимым случилось именно здесь, рядом с конюшней… так чего же нынче привёл ее хозяин сюда? Неужели больше места не нашел…
- Вот, Марья Васильевна, здесь раньше трудился твой жених… здесь и встретишь Ивана Кузьмина… Если лицом не похож, так ты душу его, думаю, признаешь.
Побледнела Марья, ведь сердце ёкнуло, когда барин намеренно к конюшне повел, прозорливость не подвела, но только возможно ли такое. Не припомнит она, чтобы из рекрутов возвращались. Даже если выживут, то оставались и дальше на службе, домой уже дороги не было.
- Иван, глянь, кого я тебе привел, есть вам, о чем поговорить, - позвал Дуванов своего нового работника, глядя на закуток, в котором стоял топчан для ночлега.
Еще с вечера сказал барин, что Марья Васильевна, его нянюшка, вернулась в имение по его просьбе, и теперь, хоть и вольная, но живет на усадьбе. Брови Ивана чуть дернулись, а сам он промолчал, заметно, что это имя в сердце откликнулось, но вида не подал. Николай Петрович посчитал, что скромен служивый, вот и молчит. И, не долго думая, решил сам свести их, а там уж что выйдет.
Иван вышел, хромая, правая рука чуть тряслась от волнения. Он услужливо поклонился барину и Марье.
Николай Петрович поспешил выйти, чтобы не докучать своим присутствием. Душа его в эти минуты пела, в глазах теплилась надежда и радость, любил он такие истории. Видно, с молодости начитался романов, вот и сам почувствовал себя устроителем судеб. А то, что все утроится между ними с первой встречи, не сомневался. Но надо сказать, самоуверенность – не лучший помощник в таких делах.
Свет проникал в оконце и сквозь щели дощатого ограждения, освещая лицо Ивана, и он сделал шаг в сторону, опустив взгляд. Марью узнал сразу, но стоял молча, не шевелясь.
- Ваня, - прошептала она, узнав в покалеченном солдате своего суженного, - Ваня… как же это… видно, Бог услышал мои молитвы, жив…
Она сама сделала шаг навстречу, но тоже остановилась. – Али не признал меня? – спросила она.
- Отчего же, признал, Марья Васильевна, - ответил он уважительно, будто перед ним не та Марьюшка, которую он знал в молодости, а настоящая барыня.
- Так что же ты не смотришь на меня, это ведь я, ну взгляни же…
Он поднял на нее глаза, но сделал это так, будто приказали ему. – Говорят, вольную тебе дали, - сказал он.
- Дали, Ванечка, дали… это барин молодой, Николай Петрович, он всё устроил… да ты ведь тоже вольный нынче…
- У нас так положено.
Она подошла к нему еще ближе, протяни руку и дотронется до него. Но он стоял отрешенно, не решаясь вновь посмотреть на нее. Он также был в мундире, еще не сменив одежду, старался стоять прямо, хоть и трудно ему из-за больной ноги.
- Присядь, Ваня, присядь, - она сама предложила, увидев у стены скамью.
И он, чувствуя свою неуклюжесть, проковылял к скамье и присел, держась за стену. Марья присела рядом. Так и сидели молча, еще не осознавая, что встретились.
- Говорят, померли твои, - сказала Марья, имея в виду родителей.
- Знамо дело, сказывали мне.
- Куда же ты теперь? Может останешься у Николая Петровича, сердце у него доброе…
- Останусь, куда я еще гожусь, ежели только за лошадками приглядывать.
Она повернулась к нему, в глазах снова такое же пламя как раньше, обнять хочет, а не может, сидит Иван, как статуя, будто чурается ее…. Так что же мучаться, зачем же слово от него ждать… лучше оставить, главное, что живой, что повидалась, столько лет о нем думала, каждый день вспоминала… Она поднялась и пошла к выходу, но потом обернулась.
- Ты, Ванюша, может слышал, дочка у меня… замужем она, судьба у нее полегче, чем моя, а я и рада… За обедневшего дворянина вышла, живет в тридцати верстах отсюда… а у меня уж и внук есть… А дочка моя от барина Петра Петровича, вот так-то...
И тут впервые он взглянул на нее в упор: Марья, не смотря на прожитые годы, была такой же стройной и такой же видной, хоть сейчас под венец.
- Дай Бог здоровья тебе, Марья Васильевна, и дочке твоей, - сказал он скромно, но уже чуть ласковей.
- Это я тебе сказала, чтобы ты знал. А замуж я так и не пошла.
Он ничего не ответил, и ей пришлось уйти.
Выйдя на залитый солнцем двор, она вся тряслась, словно дрожь напала, и ничем не остановишь. Так и шла, кутаясь в платок, будто мог он согреть. Дошла до флигеля, открыла дверь и с порога опустилась на первый же стул. Слезы застилали глаза. Это были слезы радости и, одновременно, печали. До сих пор трудно поверить, что вернулся, что свиделись. Но не та теперь Марья, все равно не та девчонка, которую любил Ваня, души в ней не чаял, прикоснуться боялся, надеясь на венчание и на совместную жизнь.
Понимала сама, что теперь она другая, что не вычеркнешь Петра Петровича, измявшего ее первоцвет, не вычеркнешь дочку, родившуюся от барина, да и всю жизнь не перекроишь. Так она думала и плакала впервые за много лет. Давно отучилась слезы лить, а сегодня дала волю им, пусть текут, может легче станет.
Дворовые, кто помнил Ивана Кузьмина, удивлялись, заглядывали на конюшню, пытались вести разговоры. Только немногословен он был, знай себе, делал свое дело. А как управится, руки чем-нибудь займет, да вон хоть коновязь начинает делать.
***
Николай Петрович первое время, как привел на усадьбу Ивана, ходил в благостном расположении духа, иногда насвистывая нечто веселое и чувствуя себя при этом «вершителем судеб».
- Голубчик Николай Петрович, чему ты так радуешься? – спросила Наталья Дмитриевна.
- Счастию, Наташа, счастию, хорошо бы всех осчастливить, да только невозможно это. А что возможно, тут надо вмешаться, вот я и вмешался. На конюшне у нас человек работает из бывших крепостных… нашей Марьи Васильевны жених…
Наталья Дмитриевна от удивления всплеснула руками. – Да что же ты молчишь? Когда же свадьба?
- Пока неизвестно. – И он напомнил печальную историю расставания Марьи с женихом.
Молодая барыня выслушала и покачала укоризненно головой. – А не поторопился ли ты, столько лет прошло, осталась ли у них любовь…
- А куда же она делась? Да я по глазам Марьи понял, один он у нее в сердце. Сдается мне, она и в имение согласилась вернуться не только из-да дочки, но, возможно, верила, что вернется Иван.
- А он? – спросила Наталья Дмитриевна. – А сам Иван… помнит ли он ее…
Николай Петрович впервые задумался, это ему неведомо, что на уме и на сердце у Ивана. Скромен, молчалив, исполнителен, а больше ничего неизвестно.
И стал Николай Петрович приглядываться к Марье и к Ивану. Что касается Марьи Васильевны, так по ней видно, страдает она, печаль на лице, хоть и старается не показывать никому. А Иван просто трудится, будто ничего вокруг не происходит.
Так прошла неделя. Также они при встрече кланяются друг другу, словом обмолвятся и каждый по своим делам. Удивительно это барину. Знал их историю и мыслил наградить радостью встречи, а не получается. Неужели ничего не значат друг для друга?
- Иван, вижу, справляешься. А если не по силам, так вот тебе Егорка, он хоть и мал еще, а будет на подхвате, - сообщил Николай Петрович, когда специально заглянул на конный двор. И вовсе не потому, чтобы про помощника сказать, это и ранее известно было, зашел он, чтобы разузнать, отчего Марьи чурается. – Достал трубку (теперь и у него привычка, как у отца появилась), вертит ее в руках, а сам на Ивана поглядывает. – Ты, Иван, что-то мимо нашей нянюшки ходишь, будто и не знаешь ее.
- Как же не знаю, знаю, барин, - спокойно ответил Иван, по привычке выпрямившись, годы службы наложили отпечаток, так просто от привычки не избавишься.
- Ну так если знаешь и помнишь, что же не смотришь в ее сторону? Разве это не та Марья, на которой жениться хотел, разве не она тебе невестой была?
Тень грусти сразу отпечаталась на лице Ивана, в руках хомут держал и сжал его так, что костяшки пальцев побелели. – Не серчай, Николай Петрович, добрый ты барин, все верно сказал, та эта Марья, та самая… да только я не тот… Уходил добрым молодцем, что верба зеленая, а вернулся, будто обуглившееся дерево после молнии… куда уж мне до Марьи… разве нужен ей калека…
Удивился Николай Петрович, не подумал он, что Иван не Марьи сторонится, а самого себя боится.
- Меня ведь, ваше высокоблагородие не всякий узнает, да и ноги не так шустро ходят, глаза не так зорко видят… куда мне в женихи?
- Это ты зря, голубчик, зря, она ведь тоже много лет не на перине спала, по лесам скрывалась, иной раз под деревом заснут с дочкой, а иной раз в холод дрожали, или прятались у чужих людей… а ради чего? Чтобы не поймали ее, да не выдали замуж… видно, не хотела никого в мужья, кроме… поразмысли-ка ты об этом. - Дуванов так и не справился с трубкой, сунул ее в карман и, не зная, что еще сказать в этом случае, и вышел.
И решил еще сделать попытку, у Марьи спросить, может, и в самом деле, прав Иван.
Марья Васильевна как раз за дочками Дувановых на лужайке приглядывала, пока Наталья Дмитриевна распоряжения сенным девушкам раздавала.
- Папенька, - старшая Софья к отцу потянулась, за ней и младшая.
Поцеловав детей, отпустил их играть, а сам к Марье с вопросом напрямую. – А не ты ли ждала столько лет Ивана Кузьмина? Или я ошибся?
- Нет ошибки, Николай Петрович, все верно, - сразу согласилась она.
- Так что же ты не смотришь в его сторону? Что же не так?
Марья тяжело вздохнула.
- Прощался Ваня с девицей, а вернулся, так и нет той девицы. Коса моя поредела, прядь поседела, нет того веселого взгляда, хоть и жизнь моя устроена, утекли годочки, как веночек по реке… не невеста я более... А Ваня еще женится, деток нарожает, на него наши горничные заглядываются, вольный человек для любой в радость.
Николай Петрович был потрясен. Думал, все верно делает, а оказывается, ничего он не понял. Вон что в душе у его бывших крепостных, они хоть и простые люди, но чувствуют так проникновенно, что не каждому вельможе дано.
- Напрасно ты так, но настаивать не буду, вольные вы оба, поступайте, как сердце подскажет.
Пошел он к дому, а сам расстроился, права, видно, Наталья Дмитриевна, когда говорила, что им виднее, как поступить, может и чувства остыли. Больше Николай Петрович не стал вмешиваться.
***
Снова потянулись дни, также кланялись друг другу Марья и Иван. Но видно, зерно, брошенное в разговоре с ними Николаем Петровичем, проросло. Марья маялась мыслями, тяжко было, вот он, рядом Ваня, а не ее теперь.
И однажды утром, когда рассвет забрезжил, встала она, начала заплетать косу, чтобы спрятать ее потом, а сердце так и бьется, вспомнилось снова ей прощание с Иваном, как будто вчера было, и от отчаяния вскрикнула она: - Ванечка! – И слезы градом потекли. Встала, косу не доплела, так и вышла простоволосая и побрела по двору, еще не все проснулись, а она идет, не понимая, куда идет и зачем.
Иван рано вставал, ему до флигеля далеко, не слышен оклик Марьи, но будто почудилось ему – зовет кто-то… а тут и гадать нечего, в сердце отозвалось его имя, сказанное Марьей. Бросил он коновязь, как был в светлой рубахе и солдатских шароварах (все еще не привык к обычной одежде), так и вышел и пошел, сам не понимая, куда.
Встретились они во дворе как раз на том месте, где много лет назад молодыми расстались, на том месте, откуда Ивана в рекруты забрали.
И вот стоят в нескольких шагах друг от друга, будто только сейчас встретились. Увидела Марья и сама не ожидая, закричала: - Ваня!
С такой болью закричала, будто снова его от нее забирают…
- Марьюшка! Здесь я, Марьюшка! – И он кинулся к ней, забыв про больную ногу, как молодой кинулся, забыв о своей неприглядной теперь внешности. И как две волны встретились они, обнявшись. И снова как тогда гладил он ее волосы и шептал: - Марьюшка, родная моя...
Только теперь не прощался с ней, теперь он встретился с ней. – Здравствуй, Марьюшка, вот и свиделись...
- Ванечка, вернулся, сокол мой ясный, вернулся...
Не заметили они, как собрались дворовые. Те, кто не знал и не помнил их истории, стояли молча, наблюдая пронзительную картину. А вот Лукерья Карповна, помня хорошо о судьбе рекрута, плакала, вытирая фартуком глаза.
Вот так через много лет встретились Иван и Марья. Оба теперь вольные, и волю заслужили невиданными испытаниями, выпавшими на них.
- Не забыла ты меня значит, - сказал Иван, глядя ей в глаза.
- Дня не было, чтобы не вспоминала о тебе… а ты? Помнил ли ты обо мне?
- Одна на всю жизнь у меня, Марьюшка, знай, одна… долго я к тебе шел и не поверил сразу своему счастью. Если люб тебе как прежде, обвенчаться нам надобно.
- Ох, Ваня! – И она прислонилась головой к его плечу. – Трудно ей поверить, ноги не держат, хоть и сильная всегда была.
И он крепко схватил ее, поддержал, потому что силы у нее уже на исходе. – Ну пойдем, пойдем, отведу тебя… теперь уж вместе мы, ни кто нам не помешает вместе быть.