Серый поток густой, тяжелой массы медленно сползал по желобам, заполняя арматурный скелет будущего перекрытия. Тарас любил этот момент. В нём была какая-то первобытная честность. Бетон не умел лгать. Если ты замешал его правильно, соблюдая пропорции, он станет камнем, который простоит века. А если схитрил, украл цемент, добавил лишней воды — он рассыплется, обнажив твою подлость.
Тарас вытер лоб тыльной стороной перчатки. Вокруг шумела стройка: визжали «болгарки», перекрикивались рабочие, гулко ухали молоты. Этот шум был для него симфонией порядка. Здесь, на высоте восемнадцатого этажа, город казался игрушечным, расчерченным на квадраты и зоны, где каждому муравью было отведено своё место. Тарас был бетонщиком высокого класса, «скульптором жижи», как шутили парни в бригаде. Он чувствовал материал. Знал, когда смесь «схватится», когда нужно вибрировать, чтобы выгнать пузырьки воздуха. В бетоне не должно быть пустот. Пустота — это слабость.
Телефон во внутреннем кармане спецовки завибрировал настойчиво, как сверло перфоратора, упершееся в арматуру. Тарас стянул грубую, перепачканную серым налетом рукавицу. На экране высветилось имя: «Галина П.».
Он не спешил отвечать. Дал телефону прожужжать ещё пару секунд, глядя, как напарник разравнивает правилом зеркальную серую гладь. Злость, холодная и плотная, как застывающий раствор, поднялась откуда-то из желудка. Он знал, зачем она звонит. Спустя столько лет тишины и показного безразличия, она вдруг стала назойливо заботливой.
— Слушаю, — коротко бросил Тарас, прижимая трубку к уху плечом и поправляя каску.
— Тарасик, здравствуй, родной! — голос тещи сочился патокой, но за этой сладостью Тарас слышал скрип ржавого металла. — Ну как вы там? Ремонт-то, поди, закончили уже? Алла трубку не берет, вся в делах, наверное. Я вот подумала, может, заскочу сегодня? Гостинцев привезу, соленья свои, вы же любите.
Тарас усмехнулся. Улыбка вышла недоброй, больше похожей на оскал. «Любите». Она даже не знала, что у него аллергия на уксус, а Алла терпеть не может помидоры в банках.
— Не закончили, Галина Петровна. Пыль везде. Дышать нечем.
— Ой, да ладно тебе! Я же не ревизор, я мама! Помочь хочу. Вы молодые, вам сейчас о другом думать надо… О будущем пополнении.
Слово «пополнение» она произнесла с таким нажимом, словно ставила печать на документе о праве собственности. Тарас посмотрел на серую бездну бетона под ногами.
— У нас всё есть. Помощь не требуется.
— Ну что ты такой колючий, а? — голос в трубке дрогнул, изображая обиду. — Я же переживаю. Семья мы или кто? Ладно, не сегодня, так на выходных. Всё равно приеду, сюрприз сделаю!
Она отключилась, не дав ему возразить. Тарас медленно опустил телефон в карман. «Сюрприз». Она думала, что он забыл. Думала, что время стирает слова так же легко, как дождь смывает меловые метки на асфальте. Но Тарас ничего не забывал. Бетон помнит форму опалубки, в которую его залили.
Он взял лопату и с силой вонзил её в кучу щебня. Звук вышел резкий, хрустящий.
***
Память перенесла его на шесть лет назад. Другая локация, другие запахи. Там пахло не цементом и потом, а лекарствами, хлоркой и дешевым кофе из автомата. Коридор больницы был длинным и гулким, выкрашенным в тоскливый бежевый цвет. Лампы дневного света гудели, как растревоженный улей.
Тарас сидел на неудобной пластиковой кушетке, сжимая в руках пакет с апельсинами. Алла любила апельсины. Врачи тогда говорили размыто: «аутоиммунное», «осложнения», «шансы пятьдесят на пятьдесят». Она таяла на глазах. Сильная, красивая Алла, которая могла пробежать марафон, теперь с трудом поднимала ложку. Болели суставы, скакало давление, а самое страшное — прогнозы по женской части были неутешительными.
Тарас пришел раньше времени. Тихо прошёл к палате, хотел сделать сюрприз. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился голос Галины Петровны.
Тарас замер. Он не хотел подслушивать, но интонация тещи пригвоздила его к полу. Это был не голос матери, утешающей дочь. Это был голос торговки, оценивающей бракованный товар.
— …ну и что ты ревёшь? Слезами горю не поможешь. Ты, Алка, о себе думай. Мужики — они существа эгоистичные. Ему здоровая баба нужна, чтобы рожала, чтобы борщи варила. А ты сейчас что? Обуза.
— Мама, не надо… — голос Аллы был слабым, едва слышным.
— Что «не надо»? Я жизнь знаю. Он сейчас поиграет в благородство недельку-другую, а потом сбежит. И правильно сделает, между прочим. Пока не поздно, отпускай его. Скажи, мол, разлюбила. Пусть идет. А мы с тобой квартиру разменяем. Твою долю продадим, тебе на лечение, а сама ко мне переедешь. В тесноте, да не в обиде.
Она делила шкуру ещё живого медведя. Точнее, она пыталась снять шкуру с собственной дочери, пока та была слаба.
— Я люблю его, мам… И он меня…
— Любовь в карман не положишь! — рявкнула Галина Петровна. — Ты бесплодной можешь остаться! Кому ты такая нужна будешь, кроме матери? Слушай меня: продаем квартиру, деньги на счет. Нечего мужику жилплощадью пользоваться, пока ты тут гниёшь.
В тот момент Тарас не ворвался в палату. Он не стал устраивать скандал, не стал бить кулаком в стену. Он сделал кое-что пострашнее. Он тихо достал телефон. Старенький смартфон с царапиной на экране. И включил диктофон.
Он записал всё. Как она уговаривала дочь бросить мужа, как цинично рассуждала о продаже их двушки (подаренной отцом Тараса, но оформленной в браке, и Галина почему-то была уверена, что сможет оттяпать половину). Как она называла дочь «дефектной».
Потом он просто ушел. Выждал полчаса в буфете, глядя в остывший чай, пока сердце замедляло бешеный ритм, превращаясь в холодный камень. Вернулся, когда теща уже уходила. Поздоровался с ней в коридоре.
— Ой, Тарасик! — она тогда улыбнулась ему так широко, словно увидела родного сына. — А Аллочка спит. Ты уж не тревожь её, ей покой нужен. Тяжко ей, бедной. Ты крепись, сынок. Нелегкая это ноша — больная жена.
— Ничего, Галина Петровна, — ответил он тогда, глядя ей прямо в переносицу. — Своя ноша не тянет.
Он не сказал Алле ни слова. Ей нельзя было волноваться. Он просто остался. Выхаживал, носил на руках в ванную, работал в две смены, чтобы оплачивать лучших врачей. И Алла выкарабкалась. Вопреки всему. Любовь, помноженная на упрямство и хорошую медицину, сотворила чудо.
А запись осталась. Она лежала в облачном хранилище, как бомба замедленного действия, ожидая своего часа.
***
Зал фитнес-клуба был храмом тела и воли. Здесь пахло железом, резиной и честным трудом. Зеркала во всю стену отражали десятки людей, стремящихся стать лучше, сильнее, выносливее.
Алла шла между тренажерами летящей походкой. Беременность ей шла. Шестой месяц, аккуратный животик едва угадывался под просторной спортивной майкой, но движения ее стали более плавными, оберегающими. Она больше не вела силовые тренировки, переключилась на пилатес и йогу для беременных, но из своего любимого зала уходить не собиралась до последнего.
— Ну ты, подруга, даешь! — весело крикнула ей администратор с ресепшена. — Тебе бы лежать, ножки кверху, а ты всё скачешь!
— Движение — жизнь, Ленка! — рассмеялась Алла.
В этот момент стеклянные двери разъехались, и в зал вошла Галина Петровна. Она была в блестящем пуховике не по возрасту и с огромной сумкой. Её взгляд хищно рыскал по залу, пока не наткнулся на дочь.
— Аллочка! — её голос перекрыл даже ритмичную музыку из колонок.
Алла замерла. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением настороженности. За последние месяцы мать стала появляться слишком часто.
— Ты что здесь делаешь? Я же на работе.
Галина Петровна подошла вплотную, бесцеремонно оглядывая дочь.
— Работа! Какая работа в твоем положении? Тебе о ребенке думать надо! Я вот мимо проходила, дай, думаю, зайду, посмотрю, не загоняли ли тебя эти буржуи.
— Я сама себе хозяйка. У меня группа через десять минут.
— Группа… — Галина скривила губы. — Я вот что пришла сказать. Я тут подумала… Вам сейчас тяжело будет. Трешка ваша новая — это хорошо, но за ней уход нужен. А ребенок родится — ночей спать не будете. Я решила: перееду к вам на первое время. Годик-другой поживу, помогу. Свою квартиру сдам, деньги вам в копилочку, а сама — нянькой.
Алла напряглась.
— Мы это не обсуждали. Мы справимся. Тарас…
— Ой, да что твой Тарас! Он мужик, ему на работу надо. А кто тебе пеленки стирать будет? Кто суп сварит? Нет, это решено. Я мать, я лучше знаю.
В этот момент к ним подошел Тарас. Он приехал забрать жену после смены, как делал каждый день. Он был в чистой одежде, но руки всё ещё пахли бетоном и мылом — запах, который Алла обожала.
— Здравствуй, теща, — произнес он ровно, вставая за спиной Аллы, как скала.
— О, легок на помине! — Галина Петровна расплылась в улыбке. — Я вот Алле говорю: к вам переезжаю. Помогать буду с внучком. Вы же не против? Места в трешке много, я в маленькой комнате устроюсь.
Тарас посмотрел на жену. В глазах Аллы читалась паника и нежелание обидеть мать, смешанная со страхом потерять свой мир, который они так тщательно строили.
— Мы поговорим об этом дома, — отрезал Тарас. — Алла, собирайся.
— Какой дома? — возмутилась Галина. — Тарас, ты чего такой бука? Я к вам со всей душой! Квартиру свою уже риелтору показала, жильцы на днях заедут! Мне что, на улице ночевать прикажешь?
Она уже всё решила. Она уже продала их спокойствие за арендную плату своих квадратных метров. Свояченица, сестра Аллы, давно уехала в другой город, избегая токсичной матери, и теперь Галина нашла новую жертву.
— Риелтору, значит? — переспросил Тарас. — Поспешили вы, Галина Петровна. Сильно поспешили.
***
Новая квартира пахла свежей краской, ламинатом и сбывшимися мечтами. Просторная гостиная, уютная спальня, и детская с обоями, на которых плыли облака. Тарас закончил ремонт сам, своими руками, вложив в каждый сантиметр душу. Это была их крепость.
Звонок в дверь раздался в субботу утром. Резкий, требовательный.
Тарас открыл. На пороге стояла Галина Петровна. Рядом с ней громоздились три огромных чемодана и несколько клетчатых сумок.
— Ну, встречайте новосёла! — гаркнула она, пытаясь вкатить самый большой чемодан в прихожую. — Еле доехала, таксист хам попался! Тарас, чего стоишь? Бери сумки!
Аллы дома не было. Тарас специально отправил её к подруге выбирать шторы, чтобы уберечь от этого разговора. Он знал, что теща приедет сегодня. Она сама проболталась вчера по телефону, что сдача её квартиры назначена на полдень, и она едет к ним «с вещами на выход».
Тарас носком ботинка остановил колесико чемодана, который уже пересек границу его дома.
— Стоп, — тихо сказал он.
— Что «стоп»? Тарас, ты шутишь? Тяжело же! Пропусти!
Галина Петровна подняла глаза и осеклась. Тарас смотрел на неё сверху вниз с выражением ледяного презрения. В его взгляде не было ни капли той почтительности, которую он изображал годами.
— Вы никуда не въедете, Галина Петровна. Разворачивайте оглобли.
— Ты… ты что несешь? Я мать твоей жены! Я бабушка твоего ребенка! Алка! Алка, ты где?! Скажи своему мужу!
— Аллы нет. И слава богу. Потому что она не увидит, как вы сейчас вылетите отсюда.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Галина, пытаясь протиснуться мимо него. — Это и её квартира тоже! Она меня звала! Мы семья!
— Семья? — Тарас усмехнулся. Он медленно достал из кармана телефон. — Вы сказали это слово очень интересно. А помните другое слово? «Обуза». Помните?
— Какая обуза? Ты пьяный, что ли?
— Нет. Я чертовски трезв.
Он нажал на кнопку воспроизведения. Тишину подъезда разорвал знакомый, слегка искаженный записью голос. Голос Галины Петровны, звучавший шесть лет назад.
«…пока не поздно, отпускай его. Скажи, мол, разлюбила. Пусть идет. А мы с тобой квартиру разменяем… Ты дефектная, Тарас. Больная жена — как чемодан без ручки…»
А ещё там был фрагмент, который Тарас никогда не забывал. Тот самый, где Галина говорила с врачом в коридоре, думая, что никто не слышит: «Доктор, а если она не выкарабкается, справку о смерти быстро дадут? А то у нас сделка по недвижимости горит, не хотелось бы в наследство вступать по полгода…»
Лицо Галины Петровны стало цвета старого, грязного снега. Она отшатнулась, чуть не упав на свои сумки.
— Откуда… Ты что… шпионил?
— Не вы ли сказали, что моя жена больна? Не вы ли заявили, чтобы я бросал её, пока не поздно? — Тарас с презрением смотрел на тёщу, чеканя каждое слово. — Я всё слышал тогда. И про «дефектную». И про то, как вы хотели её квартиру продать, пока она в бреду лежала, и сдать её в хоспис, чтобы «молодому мужику» жизнь не портила. Не вы ли?
— Это… это монтаж! — прохрипела она. — Алка не поверит! Она мать любит!
— Алла уже всё знает, — соврал Тарас. Или не совсем соврал. Он собирался показать ей это сегодня. Но сначала — вышвырнуть заразу из дома. — Я отправил ей файл пять минут назад. И знаете, что она мне написала?
Тарас сделал шаг вперед, нависая над женщиной. Галина вжалась в дверной косяк.
— Она написала: «Гони эту тварь». Хотя нет, Алла слишком добрая для таких слов. Она просто заблокировала ваш номер. Навсегда.
Это был блеф. Тарас знал, что Алла завалена каталогами штор и телефон лежит в сумке. Но страх — лучшее оружие.
— Но я… я свою квартиру сдала! Деньги взяла за полгода вперед! Мне некуда идти! — в голосе тещи прорезался настоящий животный ужас. Жадность сыграла с ней злую шутку. Она так торопилась сесть на шею зятю, что сожгла собственный аэродром.
— Это ваши проблемы, Галина Петровна. Гостиницы в городе есть. Дача ваша, развалюха, тоже стоит. Езжайте туда. Свежий воздух, природа.
— Я в полицию…
— В полицию? — Тарас рассмеялся. — И что вы им скажете? Что зять не пускает в чужую квартиру человека, который шесть лет назад хотел уморить собственную дочь ради наследства? Попробуйте. Я запись тогда не удалю. Я её всей вашей родне разошлю. Вашему брату в деревню, сестре в Питер, всем соседям вашим. Пусть послушают, какая вы «святая женщина».
Галина Петровна затряслась. Огласка была её главным страхом. Она всю жизнь строила образ мученицы и героини, тянущей семью. Если родня узнает, что она желала смерти дочери ради квадратных метров… Это будет конец. Социальная смерть.
— Не надо… — прошептала она.
— Тогда бери свои баулы и исчезни. Чтобы духу твоего здесь не было. Ни звонков, ни визитов. Увидишь Аллу или внука — запись улетит в сеть в ту же секунду. Поняла?
Она кивнула, глотая злые слезы. В этом кивке было всё: признание поражения, ненависть, бессилие.
Тарас с грохотом захлопнул дверь перед её носом. Щелкнул замком. Два оборота. Намертво.
***
В старой, обшарпанной «двушке» было прохладно. Галина Петровна сидела на пыльном диване, не снимая пуховика. Квартиранты, которых она нашла, оказались скандальными людьми. Когда она позвонила и, заикаясь, попросила всё отменить и вернуть деньги, они устроили скандал, пригрозили судом за нарушение договора (она по жадности подписала драконовские условия, лишь бы дали сразу за полгода) и потребовали неустойку. Ей пришлось отдать всё, что она получила, плюс свои «гробовые», чтобы они не въезжали.
Теперь она сидела в пустой квартире, где даже шторы были сняты для стирки перед сдачей. Эхо гуляло по комнатам.
Телефон молчал. Она пробовала звонить Алле, но женский голос оператора механически повторял: «Абонент недоступен или внес вас в черный список». Она набрала старшей дочери, той самой, с которой не общалась пять лет. Та просто сбросила. Видимо, Тарас не блефовал. Может, не отправил запись, но что-то сказал.
Галина посмотрела на свое отражение в темном окне. Старая, испуганная женщина с размазанной тушью.
Всё рухнуло. Весь её план — жить припеваючи на полном обеспечении в новой квартире, сдавая свою и капая на мозги дочери — рассыпался в прах. Она вспомнила слова Тараса про некачественный бетон. И теперь этот фундамент просто рассыпался, оставив её под завалами собственного эгоизма.
Самым страшным было не то, что она осталась одна. Самым страшным было понимание: она сама дала Тарасу в руки оружие, которым он её уничтожил. Её собственные слова, сказанные в алчности и злобе, вернулись к ней спустя годы бумерангом, который снес ей голову.
В кармане пиликнуло смс. От банка. Списание за коммунальные услуги. Денег на карте осталось всего ничего.
Галина Петровна закрыла лицо руками и завыла. Тихо, по-собачьи. Она поняла, что в этот раз ей никто не поможет. Ни дочь, которую она предала, ни зять, которого она считала простоватым работягой. Этот «бетонщик» закатал её в асфальт, даже не повысив голоса. В гневе он был холоден, как зимняя ночь. И в этом холоде ей теперь предстояло жить одной.
***
Вечером Тарас сидел на кухне новой квартиры. Алла, уставшая, но счастливая, перебирала покупки в спальне. Она не спрашивала про мать. Видимо, что-то чувствовала. Женская интуиция.
Тарас пил чай. Телефон лежал на столе экраном вниз. Он удалил запись из памяти телефона, но копия в облаке осталась. На всякий случай. Бетон должен быть прочным. А арматура внутри — железной.
Автор: Анна Сойка ©