РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Первая неделя пролетела как один долгий, тяжёлый день.
Настасья входила в дом, в хозяйство, в жизнь — входила властно, уверенно, будто всегда здесь жила, будто не было до неё ни Марфы, ни тишины, ни того горького вдовьего быта, к которому Мирон успел привыкнуть.
Она переставила всё в горнице. Передвинула стол к окну, смахнула со стены старенький половик, который ткала ещё мать Тихона, и повесила свой — яркий, фабричный, с петухами.
Посуду перемыла, пересчитала, спрятала лишнее в сундук.
Всё ей было не так, всё не по-людски.
— Темнота у вас, — гремела она на всю избу.
— Живёте как кроты. Грязища, паутина по углам. А ну, Мирон, тащи воду, мыть буду.
Мирон таскал.
Вёдра были тяжёлые, коромысло натирало плечо, но он молчал.
Носил воду, колол дрова, чистил хлев — делал всё, что велят.
Не потому, что слушался, а потому, что так надо было для хозяйства.
А хозяйство он любил.
Кормить скотину, чистить стойла, задавать сено — это было его, родное.
Лошади его знали, коровы не бодались, козы тянулись к руке. Серко и вовсе хвостом вилял, едва завидев.
Настасья на скотину поглядывала с прищуром.
Первым делом пересчитала кур, пощупала каждой живот — несётся ли, не жирует ли зря. Двух старых велела зарубить:
— Чего кормить дармоедок? Мясо — оно мясо и есть.
Тихон молча зарубил.
Мирон видел, как тяжело ему далось это, но не перечил.
В глазах у отца появилась какая-то новая покорность, будто он сам себя уговорил: так надо, так правильно, баба в доме нужна.
Ариша к Настасье льнула.
Та её не гнала, даже привечала — то конфетку сунет, то погладит по голове, то на колени посадит, когда садилась вечерами прясть.
Но Мирон видел: ласка эта была не настоящая.
Когда Ариша засыпала на её руках, Настасья ссаживала её на лавку, будто мешок с картошкой, и занималась своими делами.
И ни разу не поправила одеяльце, не поцеловала в лоб, не посидела рядом, глядя на спящую.
Однажды Мирон застал её за тем, что она перебирала материны вещи. Старый Марфин сундук, который стоял в углу и который Тихон запретил трогать, был открыт.
Настасья сидела на корточках и копалась в платках, в вышитых рушниках, в простых ситцевых платьях, которые хранили ещё запах покойной.
— Ты чего делаешь? — спросил Мирон. Голос у него сел, стал чужим.
Настасья обернулась. Глаза — льдинки — сверкнули холодно.
— А тебе что за дело? Порядок навожу.
Добру зря лежать нечего.
Вот это на тряпки пойдёт, это перестирать надо, а это, — она вытащила платок, кружевной, праздничный, — это мне в самый раз.
— Не трожь, — шагнул вперёд Мирон. — Это мамкино.
— Было мамкино, — усмехнулась Настасья, вставая во весь рост.
— А теперь моё. Я тут хозяйка, понял? Твоя мамка померла, и нет её. А я есть. И ты меня слушаться будешь, понял?
Она надвинулась на него — большая, грузная, пахнущая потом и чужими духами.
Мирон отступил. Не от страха — от отвращения. Сжал кулаки, стиснул зубы и выбежал вон.
На дворе моросил холодный дождь пополам с первым снегом.
Серко жался к крыльцу, поджав лапы. Мирон сел рядом, обхватил пса, прижался лицом к мокрой шерсти.
— Серко, — прошептал он.
— Она мамкины вещи трогает. Она мамкин платок взяла. А тятя молчит.
Собака лизнула его в щеку, и Мирон почувствовал, как по лицу текут не только капли дождя.
Тихон вернулся с поля затемно. Промокший, уставший, но вроде бы довольный — управился с сеном до того, как снег повалил по-настоящему.
Настасья встретила его на пороге, забрала мокрый тулуп, подала чистое исподнее, налила горячих щей. Суетилась вокруг, как заправская жена.
Мирон сидел в углу, на лавке, и смотрел.
Смотрел, как отец ест, как кивает на слова Настасьи, как улыбается даже — первый раз за столько месяцев улыбнулся.
И понял: отец её не прогонит.
Ему хорошо. У него теперь баба в доме, горячие щи, чистая рубаха.
А то, что мамкины вещи перебирают, что платок праздничный на себя нацепили — так это мелочи. Жизнь-то налаживается.
Ариша спала уже на печи, укрытая тулупом.
Настасья подсела к Тихону, положила голову ему на плечо.
— Хорошо у нас будет, Тихон, — сказала она громко, чтобы слышал и Мирон.
— Дружно будем жить. Детей поднимем, хозяйство поднимем.
Вон и коровы хорошие, и лошади. Только прибрать всё, руки приложить.
— Приложишь, — кивнул Тихон. — Ты баба справная, я вижу.
— Справная, — усмехнулась Настасья. — Не то что твоя покойница — та, поди, и корову подоить не умела?
Тихон дёрнулся, но смолчал. Мирон вскочил с лавки.
— Мамка умела! — крикнул он. — Мамка всё умела! А ты... ты...
Настасья медленно повернула голову. Льдинки глаз упёрлись в мальчика.
— Что — я? — спросила она тихо, но так, что мороз продрал по коже. —
Ты, щенок, материться на меня вздумал? А ну иди сюда, я тебе уши-то оборву.
— Мирон, цыц, — устало бросил Тихон. — Иди спать. Не заводись.
Мирон постоял, глядя на отца.
Тот даже не взглянул на него. Сидел, обнимал чужую бабу, и на сына ему было наплевать.
Мальчик выбежал в сени.
Там было холодно, темно, пахло сыростью.
Он забился в угол, между мешками с овсом и старой сбруей, сжался в комок и заплакал.
Плакал беззвучно, чтобы не услышали, чтобы никто не пришёл утешать — потому что утешать было некому.
Серко просунул голову в щель, подполз, лёг рядом.
Тёплый, живой, пахнущий мокрой псиной.
Мирон обнял его и так и заснул — в углу, на холодном полу, прижимаясь к единственному другу.
Ночью выпал первый настоящий снег.
Он укрыл землю белым, чистым покрывалом, спрятал грязь, пожухлую траву, навоз во дворе. Утром всё вокруг стало белым, свежим, будто заново родившимся.
Но в душе у Мирона снег не выпал. Там было черно и холодно, как в самой глубокой яме.
Проснулся он оттого, что Серко заскулил и забился под лавку.
В сени вошла Настасья — большая, грузная, в мамкином платке поверх своего платья. Увидела Мирона, скривилась.
— Ты чего здесь ночевал? А ну марш в избу, завтракать. Дела ждут.
Мирон поднялся.
Ноги затекли, спина болела.
Он прошёл мимо неё, стараясь не касаться, не смотреть на платок.
В избе было жарко натоплено, пахло блинами.
Ариша сидела за столом, уплетала за обе щеки, перемазалась маслом. Тихон уже одевался — видно, собрался по делам.
— Поешь, — кинул он Мирону коротко.
— Я к кузнецу схожу, Буяна подковать надо. Ты смотри тут... слушайся Настасью.
Последние слова упали, как камни. Слушайся.
Значит, он теперь не отец, он теперь гость в своём доме, а хозяйка — эта чужая, в мамкином платке.
Тихон ушёл.
Мирон сел за стол, но еда в горло не лезла.
Он смотрел на Аришу, на её счастливое лицо, и в груди щемило. Она ещё не понимает. Она думает, что мамка пришла. А мамка эта...
— Чего не ешь? — Настасья нависла над ним.
— Ешь давай, нечего тут нос воротить. Работать скоро пойдём.
— Куда работать? — спросил Мирон.
— Снег чистить. Дрова носить. Воду таскать. Делов-то, — она усмехнулась. — Не барин, чай. Руки-ноги есть — работа найдётся.
Ариша потянулась к брату:
— Миня, кушать надо. Тётя Настя вкусно готовит.
— Не тётя, а мама, — поправила Настасья, но без злости, даже с какой-то лаской в голосе.
— Зови меня мамой, маленькая. Я теперь вам мама.
— Мама, — повторила Ариша счастливо. — Мама Настя.
Мирон сжал ложку так, что побелели костяшки.
Поднял глаза, встретился взглядом с Настасьей.
Та смотрела насмешливо, с вызовом. Мол, что, щенок, не нравится? А ничего не сделаешь. Я тут хозяйка.
За окном валил снег.
Крупные хлопья падали на землю, укрывая её всё новым и новым слоем.
К вечеру сугробы намело по колено. Мирон чистил дорожку к хлеву, когда увидел, как Настасья вышла на крыльцо с корзиной. В корзине лежали мамкины вещи — платья, рубахи, вышивка.
— Куда это? — спросил он, бросая лопату.
— А тебе что? — обернулась Настасья.
— В сарай отнесу, на тряпки. Или ты думал, я это носить буду? Тряпьё старое, молью побитое.
— Не смей, — шагнул к ней Мирон. — Это мамкино. Тятя не велел трогать.
— Тятя твой теперь меня слушается, — усмехнулась Настасья.
— А ты тем более. Не лезь, а то получишь.
Она оттолкнула его плечом и пошла к сараю.
Мирон стоял в снегу, смотрел, как она открывает дверь, заходит внутрь.
Потом донёсся звук — будто что-то бросили, упало тяжело. А потом из сарая повалил дым.
— Что ты делаешь?! — закричал Мирон и бросился туда.
Настасья стояла у железной бочки, в которой жгли мусор. Из бочки валил дым, и в нём, скручиваясь, исчезали мамкины платья, рубахи, тот самый кружевной платок.
— Не-е-ет! — Мирон кинулся к бочке, хотел вытащить, но Настасья перехватила его за шиворот, дёрнула назад.
— Пусти! Пусти, гадюка!
— Ах ты щенок! — взвизгнула она и залепила ему пощёчину.
Сильно, так что искры из глаз посыпались. — Я тебе покажу, как матюгаться! Я тебе покажу, кто тут гадюка!
Она тащила его к дому, а он упирался, брыкался, кусался.
Всё было бесполезно.
В сарае догорали последние мамкины вещи, и серый дым поднимался к небу, смешиваясь со снегопадом.
В доме Настасья швырнула его в угол, как котёнка.
— Сидеть здесь! — рявкнула она. — Без ужина останешься, чтобы знал, как старшим перечить.
Ариша смотрела на всё это круглыми от страха глазами, прижимала кулачки ко рту.
Настасья повернулась к ней, и лицо её сразу смягчилось.
— Не бойся, маленькая, — сказала она ласково.
— Это брат твой неслух. А ты хорошая девочка. Иди к маме, я тебя блинами покормлю.
Ариша шагнула к ней, но на полпути обернулась, посмотрела на Мирона. В глазах у неё была растерянность, страх и детское непонимание: почему мама злая на Миню? Он же хороший.
Мирон отвернулся к стене.
Он не плакал.
Слёз уже не было. Только пустота внутри и одна мысль: мамки больше нет. Совсем.
Даже вещей её нет. Даже платка, которым она укрывала их по ночам.
За окнами падал и падал снег.
Он укрывал землю, укрывал сарай, где догорали последние угли, укрывал следы на дорожке. Белый, чистый, равнодушный.
К вечеру вернулся Тихон.
Настасья встретила его на пороге, что-то говорила, кивая в сторону Мирона.
Тихон слушал хмуро, потом прошёл в горницу. Подошёл к сыну, постоял.
— Ты чего матери грубишь? — спросил глухо.
Мирон молчал. Смотрел в пол.
— Я тебя спрашиваю.
— Она мамкины вещи сожгла, — сказал Мирон тихо. — Все. В сарае.
Тихон замер. Помолчал. Повернулся, посмотрел на Настасью, которая стояла в дверях, сложив руки на груди.
— Правда? — спросил он.
— А что их хранить-то? — усмехнулась Настасья.
— Старьё, молью траченное. Всё равно никто носить не будет. А место в сундуке освободилось.
Тихон постоял ещё немного. Потом махнул рукой:
— Ладно. Дело хозяйское.
И вышел.
Мирон смотрел ему вслед, и в груди у него что-то оборвалось.
Последняя ниточка, которая держала его в этом доме, лопнула. Отец выбрал. Не его. Не мамкину память. Чужую бабу.
Ночью, когда все уснули, Мирон тихонько поднялся.
Надел зипун, обулся в валенки. Подошёл к печи, где спала Ариша. Постоял, глядя на неё.
Хотел разбудить, забрать с собой. Но куда? В лес? В холод? Замёрзнет ведь, маленькая.
Он поцеловал её в тёплый лоб, поправил одеяло и выскользнул в сени. Серко поднял голову, заскулил тихонько.
— Тихо, Серко, — прошептал Мирон. — Я скоро вернусь. Ты Аришу береги.
И вышел в ночь.
Снег всё падал.
Метель начиналась.
Ветер завывал в голых ветвях, срывал снег с крыш, крутил его в воздухе.
Мирон побрёл куда глаза глядят — сначала по дороге, потом свернул к реке, потом в лес.
Он не знал, куда идёт. Знал только, что назад нельзя. Там теперь чужие. Там мамки больше нет.
В лесу было темно, страшно, но почему-то спокойнее, чем дома.
Снег приглушал все звуки, только ветер шумел в вершинах.
Мирон нашёл стог сена, оставленный с осени, зарылся в него поглубже, сжался в комок.
— Мамка, — прошептал он в темноту. — Мамка, забери меня к себе.
Но никто не ответил. Только ветер выл, да снег падал, засыпая его убежище, заметая следы.
Ночь в стогу была долгой, холодной и бесконечной.
Мирон зарылся в сено поглубже, но холод всё равно пробирал до костей. Валенки промокли ещё на реке, пальцы ног онемели и превратились в чужие, деревянные колодки.
Зипун, хоть и овчинный, продувался ветром насквозь, и мальчик дрожал мелкой, противной дрожью, которую никак не мог унять.
Волки выли где-то далеко.
Или собаки — в такую метель не разберёшь.
Мирон не боялся зверей. Страшнее зверей была та, что осталась в доме. Страшнее было равнодушие отца, который даже не обернулся, когда узнал про мамкины вещи.
«Ладно. Дело хозяйское».
Эти слова жгли сильнее мороза.
Мирон вспоминал мать. Как она пахла — тёплым хлебом и мятой.
Как пела по вечерам тихим, ласковым голосом.
Как гладила по голове, когда он засыпал.
Как называла его «соколик мой ясный».
Воспоминания приходили обрывками, картинками, тёплыми и такими далёкими, будто это было не три года назад, а в прошлой жизни.
— Мамка, — шептал он в сено, и сено кололо губы, пахло пылью и мышами.
— Мамка, ну почему ты ушла? Зачем ты нас оставила?
Сено не отвечало.
Только ветер выл, и снег всё падал, заметая стог, превращая его в белый холм посреди леса.
Под утро метель утихла.
Мирон продрог так, что уже не чувствовал ни рук, ни ног.
Он выбрался из стога, отряхнулся. Мир вокруг был белый, пустой и звонко-тихий.
Снег лежал пушистыми шапками на ветвях, на пнях, на кустах. Где-то далеко стучал дятел — тук-тук-тук, будто отсчитывал время.
Надо было что-то делать.
Назад идти нельзя, но и здесь замёрзнуть можно.
Мирон побрёл по лесу, проваливаясь в сугробы по колено.
Он не знал, куда идёт, просто шёл, чтобы согреться.
Лес стоял молчаливый, зачарованный снегом. Иногда с веток срывались шапки и с тихим шорохом рассыпались белой пылью.
К полудню он вышел к реке
. Лёд уже встал, крепкий, прозрачный, и под ним виднелась тёмная вода.
На той стороне — деревня. Своя деревня, откуда он ушёл.
Мирон постоял на берегу, глядя на далёкие крыши, на дым из труб, на чёрные точки людей, которые копошились во дворах.
Там Ариша.
Маленькая, глупая, счастливая.
Она проснулась, а брата нет. Кто ей кашу сварит? Кто обнимет? Кто защитит от чужой тётки, которая улыбается, а глаза — льдинки?
Мирон сел прямо в снег и заплакал. В первый раз за эту ночь — громко, навзрыд, не стесняясь.
Плакал от обиды, от холода, от голода, от того, что нет мамки, нет никого, кто пожалеет.
Плакал, пока слёзы не замёрзли на щеках.
— Эй! — донёсся вдруг голос. — Ты чего тут сидишь?
Мирон вздрогнул, обернулся.
Из-за деревьев вышел мужик — незнакомый, в тулупе, с ружьём за плечами. Лесник, видно.
— Ты чей такой? — спросил мужик, подходя ближе.
— Замёрз ведь, дурачок. Иди-ка сюда.
Мирон хотел убежать, но ноги не слушались.
Они онемели совсем, идти было больно. Мужик подхватил его под мышки, легко, как пушинку, поднял.
— Ну и ну, — покачал головой. — Совсем окоченел. Как тебя угораздило?
— Я сам, — прошептал Мирон. — Я убежал.
— От кого убежал? — нахмурился лесник.
— От... от мачехи.
Лесник посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.
Глаза у него были добрые, выцветшие, с морщинками в уголках.
— Ладно, — сказал он. — Пошли ко мне. Отогреешься, поешь, а там видно будет.
Он понёс Мирона через лес, легко шагая по глубокому снегу.
Мальчик прижимался к нему, чувствуя тепло тулупа, и в голове мутилось от слабости и голода.
Лесникова изба стояла на краю просеки — маленькая, рубленая, с покосившимся крыльцом.
Внутри было жарко натоплено, пахло хвоей, травами и собаками. Два лохматых пса подскочили было с лаем, но, увидев хозяина, успокоились и стали обнюхивать Мирона.
— Садись к печи, — велел лесник. — Валенки сымай, портянки сымай. Сейчас растру тебе ноги, а то отморозишь.
Мирон сел на лавку, стянул с себя всё.
Лесник растёр ему ноги шерстяной тряпкой, сильно, до красноты, и боль была такой острой, что мальчик закусил губу, но не заплакал.
— Молодец, терпишь, — одобрительно крякнул лесник. — Солдатом будешь.
Потом налил в кружку горячего отвара — травяного, душистого, с мёдом.
Мирон пил маленькими глотками, обжигаясь, и тепло разливалось по телу, отогревая застывшую кровь.
— Как звать-то? — спросил лесник, садясь напротив.
— Мирон.
— А меня дед Савелий. Рассказывай, Мирон, что стряслось.
Мирон рассказал.
Всё, без утайки.
Про мамку, про отца, про Настасью, про сожжённые вещи, про Аришу. Говорил сбивчиво, захлёбываясь словами, а дед Савелий слушал, кивал, и лицо его становилось всё суровее.
— Дела, — сказал он, когда Мирон замолчал.
— Значит, мачеха лихая попалась. Бывает.
А отец, выходит, слабак. Бабе подчинился, детей не защитил.
— Тятя хороший, — тихо сказал Мирон. — Он просто... устал.
И тоскует по мамке. А она пришла и всё заполнила.
— Заполнила, — хмыкнул лесник. — Своим добром заполнила.
А ваше повыкидала. Это, парень, не порядок.
Он помолчал, поглаживая бороду.
— И что теперь думаешь? У меня жить останешься?
Я один, мне помощник нужен. Лес караулить, зверя считать, дрова рубить. Научу тебя всему.
Мирон задумался. Остаться? Спрятаться здесь, в лесу, от всего, что там, в деревне? Лесник добрый, не обидит, и тепло, и еда. Но...
— У меня сестра, — сказал он. — Ариша. Ей два года.
Она там одна. С этой... с ней. Я не могу её бросить.
Дед Савелий посмотрел на него долгим взглядом.
— Двух годков, говоришь? — вздохнул.
— Плохо дело. Малую не бросишь, это верно. А мачеха, она до малых тоже злая?
— Не знаю, — честно сказал Мирон. — Она Аришу на руки берёт, конфеты даёт.
Но я вижу — не любит. Глаза холодные.
А Ариша к ней льнёт, мамой зовёт. Она маленькая, не понимает.
— Это хуже всего, — кивнул дед Савелий.
— Когда лаской приваживают, а потом... Всяко бывает. Значит, надо тебе возвращаться.
Мирон понурил голову.
— Не хочу.
— А надо, — твёрдо сказал лесник. — Ты мужик, хоть и малой.
А мужик за своих отвечает.
Сестра твоя там, без тебя. Кто за неё заступится, если что? Отец, сам говоришь, молчит. Значит, ты заступаться должен.
Мирон молчал.
Всё внутри восставало против возвращения. Но дед Савелий прав. Ариша там. Одна.
— Я провожу тебя до деревни, — сказал лесник.
— А там сам решай. Но запомни, Мирон: если что — у тебя теперь есть место. Лесная изба, дед Савелий. Если совсем прижмёт — беги сюда. Не пропадёшь.
Он дал мальчику сухие портянки, старые, но тёплые варежки, накормил ухой и отправились в путь.
Солнце уже клонилось к закату, когда они вышли к околице. Дед Савелий остановился.
— Дальше сам, — сказал он. — Не хочу я с вашим батькой встречаться, не моё это дело.
Но ты помни: я тут, в лесу. Если что — приходи.
Мирон кивнул. Лесник развернулся и быстро зашагал прочь, проваливаясь в снег широкими шагами.
Мирон постоял, глядя на знакомые улицы, на свой дом, из трубы которого валил дым. Вздохнул глубоко и пошёл.
Во дворе первым его встретил Серко.
Пёс бросился к нему, заскулил, запрыгал, облизывая лицо, руки, всё подряд. Мирон обнял его, прижался.
— Живой я, Серко, живой. Ариша как?
Собака только виляла хвостом и скулила от радости.
Из дома вышла Настасья.
Увидела Мирона, и лицо её сначала вытянулось от удивления, а потом налилось злостью.
— Ах ты, паршивец! — заорала она. — Явился! Где шлялся всю ночь?
Ты знаешь, что мы тут с ног сбились, искали тебя? А ну иди сюда, я тебе покажу, как из дому убегать!
Она схватила его за ухо, но Мирон вырвался и отскочил.
— Не трожь меня! — крикнул он. — Где Ариша?
— Ариша? — усмехнулась Настасья. — Ариша спит, твоя сестра.
Я её накормила, спать уложила. А ты... ты у меня ещё получишь!
— Настасья, — раздался голос с крыльца.
Тихон стоял на пороге. Лицо у него было серое, усталое, под глазами тени.
— Оставь его.
— Чего оставить? — взвилась Настасья.
— Он убегал! Всю ночь не было! Я тут, понимаешь, с вашими детьми вожусь, а он...
— Я сказал, оставь, — повторил Тихон тихо, но так, что Настасья замолчала.
— Мирон, иди в дом. Поговорить надо.
Мирон прошмыгнул мимо неё в избу. Ариша и правда спала на печи, раскрасневшаяся, счастливая. Рядом с ней лежала новая тряпичная кукла — Настасья, видно, сшила.
Мирон постоял, глядя на сестру, и на душе стало немного легче. Жива, цела. И даже куклу дали.
В горницу вошёл Тихон.
Сел за стол, жестом показал Мирону садиться рядом.
Настасья осталась в дверях, сложив руки на груди.
— Где был? — спросил Тихон.
— В лесу. У лесника.
— У Савелия? — удивился Тихон. — Знаю его. Старый охотник. Добрый человек.
— Добрый, — кивнул Мирон. — Он меня отогрел, накормил. Сказал, если что — приходить можно.
Тихон помолчал.
Потом взглянул на сына — в первый раз за долгое время так, прямо, в глаза.
— Ты на меня злой, — сказал он не то спрашивая, не то утверждая.
Мирон молчал. Что тут скажешь?
— Понимаю, — вздохнул Тихон. — Тяжело тебе.
И мне тяжело. И всем тяжело. А Настасья... она помочь хочет. По-своему, но хочет.
— Она мамкины вещи сожгла, — тихо сказал Мирон.
— Все. Платок тот, кружевной, которым мамка нас укрывала
Тихон сжал кулаки. В уголках глаз у него что-то дрогнуло. Но он промолчал.
— Я знаю, — сказал наконец. — Это... это нехорошо. Я с ней поговорю.
— А толку? — горько усмехнулся Мирон.
— Ты всегда с ней говоришь. А она всё равно по-своему делает.
Настасья в дверях фыркнула:
— Ты, щенок, матери грубишь? Да я...
— Замолчи! — вдруг рявкнул Тихон так, что она отшатнулась. — Не лезь сейчас.
Настасья открыла рот, закрыла, сверкнула глазами, но промолчала. Тихон повернулся к сыну.
— Слушай, Мирон.
Я знаю, что не отец тебе в последнее время. Знаю, что бросил тебя, что на Аришку больше внимания обращал. Прости, если можешь.
Но я... я сам не свой после мамки. Сломался я.
А Настасья... она меня подняла. Она мне жизнь вернула.
Может, не тем способом, но вернула. И без неё я бы пропал. И вы бы пропали.
Мирон слушал и чувствовал, как внутри что-то тает.
Лёд, который нарос за эти недели, трескался, но не до конца.
— Я не прошу тебя любить её, — продолжал Тихон.
— Прошу только... потерпи. Для Ариши потерпи. Ей хорошо сейчас. Пусть хоть немного поживёт по-человечески, с женской лаской. А там видно будет.
— А если она Аришу обидит? — спросил Мирон.
— Не обижу, — неожиданно подала голос Настасья.
— Ребёнка я не трону. Ты мне, парень, не нравишься, это да. Волчонок дикий.
Но малая — другое дело. Девочка ласковая, хорошая. Я таких люблю.
Мирон посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
Льдинки в глазах — они всё ещё там. Но, может, не такие холодные, как раньше? Или показалось?
— Ладно, — сказал он устало. — Я останусь.
Только одно условие: мамкины вещи больше не трогать. Что осталось — пусть лежат. И платок тот... новый купите, похожий. На память.
Тихон кивнул.
— Купим.
Настасья хмыкнула, но спорить не стала. Отвернулась, загремела ухватами у печи.
— Есть будешь? — буркнула она, не оборачиваясь. — Щи там остались.
Мирон вдруг понял, что зверски голоден. За весь день у лесника только уха была, да и та давно переварилась.
— Буду, — сказал он.
Настасья поставила перед ним миску, положила ложку.
Щи были наваристые, с мясом, горячие. Мирон ел и чувствовал, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Веки слипались.
— Иди спи, — сказал Тихон. — Завтра поговорим.
Мирон полез на печь, к Арише. Сестрёнка во сне повернулась, обняла его, прижалась.
— Миня пришёл, — прошептала она спросонья. — Хороший Миня.
И засопела дальше.
Мирон лежал, смотрел в тёмный потолок и слушал, как потрескивают дрова в печи, как возятся внизу взрослые, как поскрипывает половицами Настасья.
В доме было тепло. Ариша рядом. Серко под печкой вздыхал во сне.
Может, не всё так страшно? Может, отец прав, и надо потерпеть?
Но где-то глубоко внутри сидела холодная, злая уверенность: эта женщина ещё покажет себя.
Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. И надо быть наготове. Смотреть в оба. Защищать Аришу.
Мирон закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.
А за окнами снова начиналась метель.
Снег кружил над деревней, заметал следы, укрывал землю белым покрывалом.
Зима вступала в свои права. Долгая, холодная, суровая зима.
Впрочем, как и жизнь.
Зима в тот год выдалась лютая. Морозы ударили такие, что птицы замерзали на лету и падали в снег чёрными комочками.
Деревья трещали в лесу, будто кто стрелял из ружей.
По ночам волки подходили к самой околице, и их вой леденил кровь даже у стариков, видавших всякое.
В доме у Тихона жизнь потихоньку налаживалась.
Настасья оказалась хозяйкой работящей и умелой.
Она перебрала все припасы, засолила капусту, наварила варенья из тех ягод, что оставались с лета.
В доме стало чисто, тепло, сытно. Тихон ожил на глазах — перестал хмуриться, начал даже шутить иногда, а по вечерам сидел с Настасьей за столом и о чём-то разговаривал вполголоса.
Мирон держался особняком.
Он делал всю работу, которую ему поручали, но с Настасьей старался не пересекаться лишний раз. Волчонок — так она его называла за глаза, и это прозвище приклеилось.
Ариша же, наоборот, тянулась к мачехе всё больше.
Настасья научила её заплетать косички, нашила платьев из старых своих юбок, по вечерам рассказывала сказки.
Марфа стояла на пороге, протягивая руки к детям, и Мирон чувствовал, как сердце выскакивает из груди от радости.
Мамка живая! Мамка вернулась! Он рванулся к ней, обнял, прижался — и вдруг почувствовал, что руки его проходят сквозь неё, сквозь воздух, сквозь пустоту.
— Мамка? — позвал он. — Мамка, ты где?
Марфа таяла, растворялась, как утренний туман над рекой.
Лицо её становилось всё бледнее, прозрачнее, и только глаза — синие-синие, такие же, как у самого Мирона — смотрели на него с тихой печалью.
— Живи, сынок, — прошептал голос издалека. — Живи и береги сестру.
— Мамка! Не уходи! Мамка!
Мирон проснулся от собственного крика.
В избе было темно. Только луна светила в окно, рисуя на полу бледные квадраты.
Печка ещё хранила тепло, пахло щами и кислым хлебом.
Серко завозился под лавкой, услышав голос хозяина, но не залаял — признал.
Мирон сел, прижимая руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Сон — это был всего лишь сон.
Мамка не вернулась. Мамка лежит на сельском кладбище, под берёзкой, и уже второй год снег заметает её могилу.
Рядом на печи заворочалась Ариша. Во сне она чему-то улыбалась, причмокивала губами — может, молоко снилось или та конфета, что Настасья дала вчера вечером.
Мирон осторожно сполз с печи, нащупал валенки, накинул зипун. Вышел в сени. Серко тут же оказался рядом, ткнулся мокрым носом в ладонь.
— Тише, Серко, тише, — прошептал Мирон. — Не буди никого.
Он приоткрыл дверь и вышел на крыльцо.
Ночь стояла морозная, звёздная. Небо было такое чистое и глубокое, что казалось — упадёшь в него и полетишь.
Млечный Путь рассыпался серебряной пылью от края до края. Где-то далеко тявкали собаки, перекликались через всю деревню.
Мирон сел на заледенелую ступеньку, обхватил колени руками. Серко лёг рядом, положил голову ему на ноги. Тепло от собаки разливалось по телу, успокаивало.
— Снилась мне мамка, Серко, — прошептал мальчик в лохматое ухо. — Живая снилась. Говорила со мной. А потом растаяла.
Собака вздохнула, пошевелила хвостом.
— Значит, не вернётся. Совсем. Я знал, а всё равно надеялся. Глупо, да?
Серко лизнул его руку — тёплым, шершавым языком.
— Ничего, Серко. Мы сами справимся. Я и Ариша. И ты.
Он сидел так долго, пока пальцы в варежках не замёрзли, а звёзды не начали бледнеть на востоке.
Пора было возвращаться в дом, пока не хватились. Да и замёрзнуть не хотелось.
Утром Мирон проснулся оттого, что в избе было непривычно шумно. Настасья не гремела ухватами, не кричала на кур, а сидела за столом и... смеялась?
Тихон стоял рядом, положив руку ей на плечо, и лицо у него было такое, какого Мирон не видел уже давно — светлое, почти счастливое.
— Проснулся? — Тихон обернулся к сыну. — Иди сюда, Мирон. Новость у нас.
Мирон подошёл, настороженно глядя то на отца, то на Настасью.
Та сидела разрумянившаяся, с каким-то новым блеском в глазах, и даже на Мирона посмотрела без обычной своей холодности.
— Будешь старшим братом, — сказала она прямо.
— Я тяжёлая. Ребёнок у нас будет.
Мирон не сразу понял. Стоял, переваривая услышанное. Ребёнок? У них? У Настасьи и отца?
— Ну чего молчишь? — Тихон легонько тряхнул его за плечо. — Радоваться надо.
Братик у тебя будет или сестрёнка. Семья растёт.
— Радуйся, — усмехнулась Настасья. — Или ты не рад?
Мирон перевёл взгляд на Аришу.
Та сидела на лавке, болтала ногами и, кажется, не совсем понимала, о чём речь.
Ей было всё равно — была бы еда да тепло.
— Рад, — выдавил Мирон через силу. — Поздравляю.
Он вышел во двор, и только тут его затрясло.
Не от холода — от того, что внутри поднялось. Ребёнок.
Теперь у них будет свой ребёнок. Общий. Кровный.
А он и Ариша... они чужие.
Всегда были чужими для Настасьи, а теперь и для отца станут чужими. Зачем им чужие дети, когда свой появится?
День тянулся бесконечно.
Мирон делал работу каждодневно — носил воду, колол дрова, чистил хлев.
В голове крутились одни и те же мысли, чёрные, липкие, как смола.
В обед Тихон позвал всех к столу и достал бутылку — отметить событие. Настасья пила чай, снисходительно улыбаясь, а Тихон наливал себе и даже Мирону плеснул на донышко.
— Пей, сын. За брата будущего.
Мирон выпил.
Водка обожгла горло, защипало в носу, но он даже не кашлянул, только вытер губы рукавом. Тихон одобрительно хмыкнул.
— Молодец. Мужик растёт.
Ариша вертелась вокруг Настасьи, заглядывала в глаза, трогала живот.
— Там правда детка? — спрашивала она. — Маленькая детка?
— Правда, — Настасья погладила её по голове, и в этом жесте было что-то новое — нежность, которой раньше не было.
— Скоро у тебя братик будет. Или сестричка. Будешь нянчить.
— Буду! — запрыгала Ариша. — Буду нянчить!
Мирон смотрел на это и чувствовал, как внутри всё холодеет.
Ариша уже не его. Она тянется к Настасье, она её мамой называет, она теперь и про детку радуется.
А когда этот детка родится, Ариша совсем станет своей для них.
А он... он останется один. Волчонок, который никому не нужен.
Вечером, когда все улеглись, Мирон долго не спал.
Лежал на своей лавке, смотрел в потолок и слушал, как Тихон с Настасьей шепчутся в горнице.
О чём — не разобрать, но голоса у обоих были довольные, сонные, тёплые.
Он вспомнил лесника.
Деда Савелия. Ту избушку в лесу, запах хвои и трав, добрые глаза старика. «Если что — беги сюда», — сказал он тогда.
Может, и правда бежать? Пока не поздно? Пока Аришу не забрали окончательно?
Ариша. Без неё он не уйдёт. Ни за что.
Решение пришло неожиданно, как всегда бывает, когда долго думаешь о чём-то одном.
Завтра же он уведёт Аришу. Не насовсем, нет — просто покажет ей то место, где им всегда будут рады. Познакомит с дедом Савелием.
А там видно будет. Если что — убегут вместе. В лесу не пропадут.
Утром Мирон поднялся затемно, пока все спали.
Разбудил Аришу, зажал ей рот рукой, чтобы не кричала.
— Тихо, маленькая, — прошептал он. — Мы с тобой гулять пойдём. На реку. Хочешь?
Ариша сонно закивала.
Она всегда хотела на реку, хоть и холодно было.
Мирон быстро одел её — валенки, шубейку, платок поверх шапки.
Сам натянул зипун, сунул за пазуху краюху хлеба, что вчера осталась.
На цыпочках выскользнули в сени. Серко уже ждал, хвостом вилял — чуял прогулку.
— Тихо, Серко, — шепнул Мирон. — Пойдёшь с нами.
Они вышли во двор.
Утро было серое, морозное, солнце ещё не взошло, только край неба посветлел на востоке.
Снег скрипел под ногами — далеко слышно. Мирон оглянулся на дом. Тёмные окна, труба не дымит — спят ещё. Никто не хватится до утра.
— Куда мы, Миня? — спросила Ариша, когда они вышли за околицу.
— К реке, — ответил Мирон.
— А потом в лес. Там один хороший дедушка живёт. Он нас не обидит.
— А Настя не будет ругаться?
— Не будет, — твёрдо сказал Мирон. — Мы недолго. Просто погуляем.
Они шли по заснеженной дороге, проваливаясь в сугробы.
Серко бежал впереди, то и дело оглядываясь — не отстают ли.
Ветер стих, и мороз уже не казался таким лютым. Даже солнце выглянуло — сначала краешком, потом выкатилось целиком, красное, большое, как спелое яблоко.
— Смотри, Ариша, — Мирон показал на небо. — Солнышко встаёт. Красиво?
— Красиво, — кивнула девочка. — А там, за солнышком, мама?
Мирон вздрогнул.
— Почему ты спросила?
— Не знаю, — Ариша пожала плечами. — Просто подумала. Мама на небе, да?
— Да, — тихо сказал Мирон. — Мама на небе.
— Она нас видит?
— Видит.
— И не плачет, что мы ушли?
Мирон остановился, присел перед сестрой на корточки.
— Слушай, Ариша. Мама нас всегда видит и всегда любит.
И если мы когда-нибудь... ну, если нам станет совсем плохо... мы можем уйти туда, где нам будет хорошо.
И мама не будет плакать. Она будет рада, что мы счастливы.
Ариша смотрела на него серьёзно, своими синими-синими глазами — такими же, как у мамки, как у самого Мирона.
— А ты меня не бросишь, Миня?
— Никогда, — Мирон обнял её, прижал к себе. — Никогда не брошу. Обещаю.
Серко залаял впереди — видно, почуял что-то.
Мирон подхватил сестру на руки и пошёл дальше, к лесу, к реке, к свободе.
А в деревне, в тёплом доме, спал Тихон, положив руку на круглый живот Настасьи.
И снилось ему, что всё будет хорошо. Что дети счастливы, что жена здорова, что хозяйство растёт. Снилась ему мирная, спокойная жизнь, которой не бывает.
Но это был только сон.
А наяву двое маленьких фигурок уходили всё дальше по заснеженной дороге — мальчик с девочкой на руках и лохматая собака рядом.
И следы их заметало позёмкой, будто и не было никого.
Впереди был лес. Тёмный, зимний, но не страшный. Впереди была надежда.
. Продолжение следует.
Глава 3