Звонок раздался не в домофон — в дверь. Алина отложила каталог мебели и замерла. В подъезд без ключа просто так не войдёшь. Она подошла к двери и посмотрела в глазок: мужчина в мятой куртке, с клетчатой сумкой-баулом, из тех, с которыми ездят на рынок торговать. Лицо опухшее, небритое, но что-то неуловимо знакомое.
Алина открыла дверь, не снимая цепочку.
— Алинка? Доча, это я, папа.
Она молчала секунд десять. Потом ещё пять.
— Алин, ты что, не узнала? — мужчина попытался улыбнуться, и от этой улыбки у Алины внутри что-то щёлкнуло. Так, как щёлкает замок, когда его закрывают на два оборота.
Она узнала. Двадцать лет — это много, но не настолько, чтобы забыть человека, который когда-то сажал тебя на плечи и нёс через весь парк, а потом ушёл из дома, прихватив с собой всё, что можно было унести и продать.
— Узнала, — ответила Алина и закрыла дверь.
Постояла в коридоре, прижав ладонь к груди, считая удары. Раз, два, три. Двадцать. За дверью тишина.
Потом он снова позвонил.
— Алин, я же не просто так приехал. Мне плохо, понимаешь? Здоровье, дела, всё навалилось. Больше не к кому.
Алина открыла дверь.
— Заходи.
Последний раз она видела отца, когда ей было двенадцать. Он зашёл за вещами, пока мама была на работе, и Алина вернулась из школы как раз к моменту, когда Геннадий Петрович запихивал в такую же клетчатую сумку мамин золотой браслет, обручальные кольца и шкатулку с деньгами, которые мама откладывала Алине на летний лагерь.
— Пап, это мамино, — сказала тогда Алина.
— Это общее, — ответил он и ушёл.
Общим оказалось ещё и то, что отец занял у маминых знакомых почти сто тысяч, которые пообещал вернуть через месяц. Месяц растянулся навсегда, а долги мама выплачивала три года, работая на двух работах. На третьей она подрабатывала по выходным, убирая офисы. Алина помнила, как мама приходила домой в одиннадцать вечера и садилась проверять её домашнее задание, потому что считала: если ребёнок не учится, то всё зря.
Мама умерла пять лет назад. Отец на похороны не приехал, хотя Алина нашла его номер через общих знакомых и позвонила.
— Соболезную, конечно, но у меня сейчас нет возможности, — сказал он тогда.
Возможности не было пятнадцать лет — ни позвонить, ни написать, ни приехать. Зато стоило прижать самого — и адрес дочери нашёлся за неделю. Мир так устроен: люди годами не находят времени на близких, зато мгновенно находят их адрес, когда деваться некуда.
Геннадий Петрович прошёл в квартиру и сразу стал осматриваться, как риелтор на оценке. Трёхкомнатная, ремонт свежий, техника дорогая. Алина работала хирургом в частной клинике и зарабатывала прилично, хотя далось ей это не по щелчку пальцев, а через десять лет учёбы и ночных дежурств.
— Ого, хоромы какие, — присвистнул отец, проводя рукой по стене в коридоре. — Это что за покрытие такое?
— Декоративная штукатурка.
— Недешёвая, наверное?
— Наверное.
Он поставил свой баул у стены, по-хозяйски снял ботинки — стоптанные, грязные — и прошлёпал в носках по ламинату. Алина машинально отметила, что носки разного цвета. Один серый, один коричневый.
— Чай будешь? — спросила она.
— А покрепче ничего нет? — он подмигнул.
— Чай или вода.
— Ну чай давай, чай.
Она пошла на кухню. Поставила чайник. Достала две кружки, потом одну убрала и достала другую — гостевую, из тех, что не жалко. Маленькая подлость, но Алина не собиралась делать вид, что рада.
Геннадий Петрович тем временем уже сидел на диване и рассматривал каталог мебели, который Алина листала десять минут назад.
— Кресло за восемьдесят тысяч? — хмыкнул он. — Это ж кресло, а не машина.
— Это моё кресло, а не твоё, — ответила Алина, ставя перед ним чай.
— Ладно, ладно, я так просто, — он замахал руками и отхлебнул. — Горячо. Слушай, Алинка, я вот что хотел сказать.
— Говори.
— Ну, ты же понимаешь, я не просто так приехал. — Он откашлялся и приосанился, как будто собирался произнести речь на собрании. — Жизнь, она ведь штука такая, непредсказуемая. Я много ошибок наделал, это факт. Но кровь — это не вода, это я тебе как отец говорю.
— Ты мне как отец двадцать лет ничего не говорил, — уточнила Алина.
— Ну, так получилось, обстоятельства были, — он сделал неопределённый жест рукой, как будто «обстоятельства» были вещью, которую можно показать в воздухе. — Я сейчас не буду оправдываться, это не имеет смысла.
— Согласна.
— Так вот, — он снова откашлялся. — Я болею. Серьёзно болею, Алин. Голова, давление, ноги не ходят как надо. Врачи говорят, что нужен постоянный уход и наблюдение.
— Врачи какие?
— Ну, в поликлинике, куда я обращался.
— И что конкретно?
— Алин, ну я же не профессор, чтобы термины запоминать. Плохо мне, вот и всё. Серьёзно плохо. Ты же сама врач, ты должна понимать, что такое, когда человеку плохо.
— Я хирург, а не терапевт.
— Какая разница, клятву же давала, — он смотрел на неё с таким видом, как будто эта фраза была козырной картой и дальше можно не играть.
Алина села напротив и молча пила чай. Она не торопилась, потому что торопиться было некуда. Отец никуда не денется в ближайший час, его сумка стоит в коридоре, а значит, он приехал не просто поговорить. Он приехал жить.
— Ты давно один? — спросила она.
— Четвёртый год уже. Зинаида ушла, квартиру забрала, я снимал комнату, потом и оттуда попросили. Здоровье сам видишь какое, работать уже не могу.
— А раньше что делал?
— Ну, то одно, то другое, — он опять помахал рукой. — Бизнес пробовал, торговлей занимался. Время было сложное.
Алина знала, что «бизнес» у отца обычно означал какие-то мутные схемы, а «торговля» — перепродажу всего подряд на рынке. Мама когда-то рассказывала, что Геннадий Петрович был человеком вечно перспективным. Каждый его проект обещал миллионы, а заканчивался долгами. Обаяние при этом не кончалось никогда, и именно это мамины подруги считали его главной опасностью.
— Ты-то как? Замуж не вышла? — он оглядел квартиру, как будто искал мужские тапки.
— Нет.
— Зря, конечно. Тебе бы семью завести.
— Папа, ты приехал сватать меня или о себе рассказать?
— Ладно, ладно, не кипятись. Я же по-отечески, — он поднял руки, сдаваясь. — Просто говорю, что жизнь одна и всё такое.
Алина промолчала. Она очень хорошо знала, что жизнь одна. Мама ей это доказала — прожила свою единственную жизнь, разгребая чужие долги и работая за троих.
Через час Геннадий Петрович уже чувствовал себя как дома. Он нашёл пульт от телевизора, переключил на канал с рыбалкой и устроился на диване, подложив под голову декоративную подушку. Алина мыла на кухне кружки и думала. Она умела думать быстро и точно — профессия научила.
Из комнаты раздался его голос:
— Алин, а поесть у тебя что-нибудь найдётся? Я с утра не ел, только на вокзале чебурек перехватил, так от него потом плохо было.
Она достала из холодильника контейнер с гречкой и куриной грудкой — свой обед на завтра, — разогрела и поставила на стол. Отец пришёл, сел, посмотрел на тарелку.
— А хлеба?
Алина молча положила хлеб. Отец ел жадно, быстро, как человек, который давно не уверен, будет ли следующий приём пищи. И Алина вдруг с такой чёткостью вспомнила, что на секунду перехватило горло: они с мамой точно так же ели. Картошка и хлеб, картошка и хлеб. Иногда мама приносила с работы пирожное, одно на двоих, и они делили его чайной ложкой, по очереди отковыривая кусочки.
— Вкусно, — сказал отец, отодвигая пустую тарелку. — Нормально готовишь.
— Это из кафе, — ответила Алина.
— Тоже неплохо, — не расстроился он. — Слушай, а ведь ты папке комнатку-то выделишь? У тебя их три. Тебе одной столько и не нужно.
— Одна — спальня, вторая — гардеробная, третья — рабочий кабинет.
— Ну вот кабинет, например, — он оживился. — Зачем тебе кабинет? Ты же на работе работаешь. Диванчик туда поставить, тумбочку, телевизор маленький — и папке хватит. Я много места не занимаю, ем немного, шуметь не буду.
— Папа, — сказала Алина. — Ты приехал без звонка, без предупреждения. Ты меня не видел двадцать лет.
— Ну и что? Я же объяснил — обстоятельства.
— Ты не приехал на похороны мамы.
— Алин, ну давай не будем ворошить прошлое, — он поморщился, как от зубной боли. — Это всё уже было, сплыло. Я живой, ты живая, давай вперёд смотреть.
Вечером позвонила Светка, подруга ещё со студенческих времён, тоже врач, только анестезиолог. Алина рассказала ей всё, стоя на кухне и говоря вполголоса, пока отец смотрел рыбалку.
— Ты шутишь, — сказала Светка.
— Если бы.
— И что, он прямо с сумкой заявился?
— С баулом. С таким, знаешь, в клеточку, на молнии.
— Класс. И чего хочет?
— Жить у меня, лечиться за мой счёт и вообще, чтобы дочь о нём позаботилась.
— А где он был двадцать лет, когда ты сапоги скотчем подклеивала?
— Обстоятельства были.
— Ну конечно, — фыркнула Светка. — Слушай, ты только не делай глупостей. Не бери его к себе. Я таких историй навидалась — вцепится и потом не выгонишь. Ты юридически не обязана.
— Я знаю.
— Знать и делать — разные вещи. Ты же у нас жалостливая, при всей своей хирургической суровости.
— Я не жалостливая.
— Алин, ты прошлой зимой бездомного кота в ординаторскую притащила и неделю в шкафу прятала. Ты очень жалостливая. Просто не всех жалеешь.
Алина повесила трубку и ещё минуту стояла, подпирая спиной холодильник. Потом вернулась в комнату.
— Папа, тебе где постелить?
— О, вот это по-нашему, — расцвёл он. — Давай в кабинете, как мы и договорились.
Они ни о чём не договаривались, но Алина не стала спорить. Она достала запасное одеяло, подушку, бельё. Отец устраивался, кряхтя и комментируя каждое движение.
— Диван жёсткий, конечно. Но ничего, привыкну. Это матрас такой специальный?
— Ортопедический.
— Для спины полезно?
— Для спины полезно, когда ты по двадцать лет не спишь неизвестно где.
Отец сделал вид, что не услышал.
На следующий день Алина уехала в клинику, оставив отцу деньги на еду и записку с номером доставки. Когда вернулась в семь вечера, квартира выглядела так, как будто в ней кто-то искал клад. На кухне — гора немытой посуды, в ванной — мокрое полотенце на полу, в её спальне — а он зачем-то заходил и в спальню — примятая кровать и раскрытый шкаф.
— Пап, ты зачем в мою комнату заходил?
— Искал аптечку, у меня голова заболела.
— Аптечка в ванной, на полке. Я же говорила.
— Не помню.
Она посмотрела на него и увидела, что он уже переоделся в её домашний халат. Женский, бежевый, махровый.
— Это мой халат, — сказала Алина.
— Алин, ну не в уличном же мне ходить, — обиделся он. — У меня вещей нет нормальных, ты же видишь.
Она видела. И видела ещё кое-что: на журнальном столике лежал её планшет, открытый на странице банковского приложения. Он, конечно, не знал пароля, но попытку Алина оценила.
— Это ты планшет брал?
— Хотел погоду посмотреть, — не моргнув глазом, ответил он.
Через три дня Алина поняла, что терпение — навык, который у неё развит хуже, чем она думала. Отец не просто жил в квартире — он её осваивал. Каждый вечер у него были новые просьбы, каждое утро — новые жалобы. Спина болит, ноги ноют, давление скачет, нужны лекарства, нужна еда получше, нужна одежда, потому что не может же он вечно в её халате ходить.
— Алин, я тут подумал, — сказал он на четвёртый день. — Тебе бы мне карточку оформить, ну, дополнительную к твоей. Чтобы я сам мог в магазин ходить и не просить каждый раз.
— Нет.
— Почему?
— Потому что нет.
— Ну Алин, ты же дочь, неужели тебе для отца жалко?
— Мне для отца ничего не жалко, — она сказала это таким тоном, что разговор на эту тему закончился.
Но ненадолго. Вечером он зашёл с другой стороны.
— Я тут с соседом твоим познакомился. Вышел мусор вынести, разговорились. Приятный мужик. Говорит, у тебя квартира в ипотеку?
— С соседом поговорил, значит.
— Ну да, а что такого? Люди общаются, ничего криминального.
— Квартира куплена за наличные, ипотеки нет, и это не твоё дело, — отрезала Алина.
— За наличные, — повторил он с уважением. — Молодец, дочка. Далеко пошла. Ну значит, и папке поможешь, раз у тебя всё так хорошо.
— Папке, — Алина произнесла это слово так, как будто пробовала на вкус что-то прокисшее. — Папка двадцать лет назад вынес из квартиры всё золото, мамину шкатулку с деньгами и оставил нам долги.
— Опять ты за своё. Я же объяснял — трудное время было, бизнес прогорел, нужно было как-то выкарабкиваться.
— Выкарабкиваться за счёт жены и двенадцатилетнего ребёнка.
— Ну хватит, Алин, ну сколько можно, — он махнул рукой и ушёл в «свою» комнату.
На пятый день позвонила тётя Валентина, мамина сестра. Алина любила её, хотя виделись они нечасто — тётя Валя жила за четыреста километров и приезжала только по большим праздникам.
— Алина, мне Геннадий звонил.
— Откуда у него твой номер?
— Понятия не имею, нашёл где-то. Говорит, ты его приютила, но обращаешься с ним жестоко. Еды не даёшь, денег не даёшь, к врачам не водишь.
— Тёть Валь, он живёт в моей квартире, ест мою еду, ходит в моём халате и за четыре дня ни разу не помыл за собой тарелку.
— Ну, он всегда такой был, — спокойно ответила тётя Валя. — Твоя мать, Царствие ей Небесное, с этим человеком жизнь прожигала, а не проживала. Я ей сто раз говорила: Люда, гони его в шею. А она — «Он отец Алинки, нельзя так».
— Мама всегда всё терпела.
— Потому что любила его, дурёха. Прости Господи.
— Тёть Валь, он у меня жить хочет. Насовсем.
— А ты?
— А я думаю.
— Алинка, ты думай быстрее, а то у твоей матери на «думанье» двадцать лет ушло.
Алина думала быстро. Она вообще умела думать быстро — это профессиональное. На операции нет времени размышлять, надо решать. Диагноз, план, действие. Ничего лишнего, всё по делу.
На шестой день она поехала не в клинику, а по другому адресу. Частный пансионат для пожилых людей на окраине города. Двухэтажное здание, территория с лавочками, медперсонал круглосуточно, трёхразовое питание, еженедельный осмотр терапевтом. Алина обошла всё, поговорила с директором, проверила документы и лицензии.
— У вас есть одноместные номера? — спросила она.
— Есть, но дороже.
— Сколько?
Ей назвали сумму. Ощутимо, но подъёмно. Для хирурга частной клиники — примерно как ежемесячный платёж за хорошую машину, которой у Алины не было, потому что она ездила на метро.
— Оформляйте. Заезд послезавтра.
Домой она вернулась поздно. Отец лежал на диване в кабинете, смотрел рыбалку и ел мандарины из вазы, которая стояла в гостиной.
— Алин, а мандаринчики хорошие, сладкие. Ты из магазина или с рынка берёшь?
— Папа, нам нужно поговорить.
— Ну давай, — он убавил звук, но телевизор не выключил.
— Выключи, пожалуйста.
Он выключил. По его лицу промелькнуло что-то вроде беспокойства, но он быстро спрятал его за привычной улыбкой.
— Ты хотел заботы, — сказала Алина.
— Ну, я хотел нормальных человеческих отношений между отцом и дочерью, — поправил он.
— Хорошо. Я организовала тебе заботу.
— Серьёзно? — он просиял. — Ну наконец-то. Я знал, что ты правильная девочка. Кровь — она ведь не водица, так же?
— Так, — согласилась Алина. — Я нашла тебе место. Отдельная комната, трёхразовое питание, врачи, всё включено. Называется «Тихая гавань».
— Это где? Здесь, в этой комнате? — он обвёл рукой кабинет.
— Нет. Это пансионат. Для пожилых людей. На окраине, полчаса езды отсюда.
Пауза. Отец моргнул. Потом ещё раз.
— Пансионат?
— Да.
— Ты хочешь сдать отца в дом престарелых? — его голос изменился, стал тонким и обиженным. — Родного отца — в богадельню?
— В частный пансионат, — уточнила Алина. — С хорошими условиями. Я сама всё проверила.
— Да мне плевать, какие там условия! — он встал с дивана. — Ты понимаешь, что это предательство? Я к тебе пришёл как к дочери, а ты меня — на помойку?
— Это не помойка. Там чисто, тепло, есть медики и еда. Это больше, чем то, что ты оставил нам с мамой.
— При чём тут твоя мать?
— При всём. — Алина говорила ровно, и эта ровность давалась ей легче, чем она ожидала. Всё-таки двадцать лет без отца — хорошая анестезия. — Ты ушёл, когда мне было двенадцать. Забрал всё. Мама работала на трёх работах. Я зимой ходила в осенних сапогах, потому что на зимние денег не было. Ты помнишь?
— Ну начала.
— Я не закончила. Ты встретил нас с мамой через три года, на улице, возле торгового центра. Помнишь?
Он молчал.
— Ты сделал вид, что нас не узнал. Прошёл мимо. Мне было пятнадцать, и я кричала тебе вслед «папа», а ты ускорил шаг. Мама потом весь вечер просидела в ванной, чтобы я не видела, как она плачет.
— Алин, это было давно.
— Двадцать лет — это не «давно». Это вся моя жизнь.
Он пробовал по-разному. Сначала давил на жалость — ноги больные, голова, давление. Потом на совесть — ты же врач, ты клятву давала, неужели родного отца бросишь. Потом на родственные чувства — кровь не водица, я же тебя на свет произвёл.
— Ты меня на свет произвёл и на этом закончил, — ответила Алина. — Дальше всё делала мама.
— Ты жестокая.
— Возможно. Но жестокая и сытая лучше, чем добрая и голодная. Мама была добрая — и что? Умерла в пятьдесят шесть.
На это ему нечего было ответить.
Потом он попытался звонить. Тёте Валентине — та сказала, что он сам виноват, и повесила трубку. Какому-то приятелю, который то ли не взял трубку, то ли у самого были проблемы. Алина слышала, как он из коридора кому-то говорил: «Представляешь, родная дочь в приют сдаёт, как собаку».
Она зашла к нему и спокойно сказала:
— Собак в приюте кормят, выгуливают и лечат. Это неплохое сравнение.
Утром приехало такси. Алина сложила его вещи в баул — там было немного: пара рубашек, штаны, бритва, зубная щётка. Она добавила от себя комплект нового белья и тёплые носки, купленные вчера в магазине. Оба одного цвета.
Отец сидел на диване и не двигался, демонстративно скрестив руки.
— Я никуда не поеду.
— Поедешь.
— А если не поеду, ты что, силой вытащишь?
— Не буду, — спокойно ответила Алина. — Но тогда ты просто выйдешь из этой квартиры и пойдёшь куда хочешь. Без пансионата. Пансионат или сам по себе. Других вариантов нет.
Он смотрел на неё и пытался найти трещину — как он всю жизнь находил трещины в маминой воле, в чужой доброте, в людском сочувствии. Трещины не было.
— Неблагодарная, — сказал он наконец.
— Возможно. Но я оплатила тебе месяц проживания и могу продолжить оплачивать дальше. Это больше, чем ты для меня сделал за всю жизнь. Считай это алиментами. За моё детство.
Он встал. Взял баул. Натянул свои грязные ботинки. В дверях обернулся.
— Ты пожалеешь.
— Я уже много о чём жалею, — ответила Алина. — Но не об этом.
Такси уехало. Алина закрыла дверь, заперла на два оборота и прошла по квартире. На диване в кабинете осталась вмятина, на кухне — кружка с недопитым чаем. Она убрала кружку в раковину, перестелила диван, открыла окно — проветрить.
На комоде в спальне стояла мамина фотография в рамке. Обычная, не парадная: мама на даче в старой панаме, с лейкой в руке. Алина прошла мимо, остановилась, вернулась.
— Прости, мам. Я не такая добрая, как ты. Но я и не такая глупая.
Она постояла ещё секунду, провела пальцем по рамке — пыли не было, она протирала каждую неделю — и пошла к компьютеру.
Зашла в банк и оформила ежемесячный автоплатёж на реквизиты пансионата. В графе «назначение платежа» напечатала: «За проживание Морозова Г.П.». Посидела, стёрла. Напечатала заново: «Алименты за детство».
Помедлила секунду и нажала «подтвердить».
Светка позвонила вечером.
— Ну что, как?
— Уехал.
— Скандалил?
— Немного.
— А ты как?
Алина помолчала. Она сидела в той самой гостиной, где неделю назад листала каталог мебели и выбирала кресло за восемьдесят тысяч. Кресло она так и не заказала. Месяц в пансионате стоил ровно столько же.
— Нормально, — сказала Алина. — Кресло вот только не куплю в этом месяце.
— А в следующем?
— И в следующем тоже. И через месяц тоже.
— Зато совесть чистая, — сказала Светка.
— Не чистая, — честно ответила Алина. — Но хотя бы спокойная.
Она положила трубку, подтянула к себе каталог и снова открыла на странице с креслом. Красивое, удобное, с подголовником и подставкой для ног. Как раз такое, чтобы сидеть вечером одной в трёхкомнатной квартире, которую она купила сама, на деньги, которые заработала сама, в жизни, которую выстроила сама. Без чьей-либо помощи.
На странице каталога мелким шрифтом было написано: «Доставка бесплатная при заказе от ста тысяч рублей».
— Ну вот, ещё и на доставке сэкономлю, — сказала Алина вслух, закрыла каталог и пошла разогревать гречку.