Телефон зазвонил, когда Татьяна стояла по локоть в парниковой земле — пересаживала рассаду перцев, и руки были такие, что хоть к иконе прикладывай, хоть к грядке. Она вытерла пальцы о фартук, размазав чернозём по карману, и полезла за мобильным. На экране высветилось «Вера».
Сестра. Младшая. Звонит вне графика — значит, что-то нужно.
— Танюш, привет, это я, — голос бодрый, звонкий, как на праздник.
— Здравствуй, — Татьяна зажала телефон плечом и вернулась к перцам. За пятьдесят шесть лет рядом с Верой она научилась различать интонации сестры, как врач различает хрипы. И сейчас эта интонация не предвещала ничего хорошего.
— Слушай, тут такое дело, — Вера набрала воздуха. — Мы с Геной машину купили.
— Поздравляю.
— Ну да, спасибо. Только вот какая штука выходит. На лагерь для мальчишек теперь денег нет. Ты же понимаешь — кредит, страховка, бензин этот подорожал опять...
Татьяна молчала. Она уже видела, куда катится разговор, но решила дать сестре возможность договорить. Пусть помучается, подбирая слова.
— В общем, я тут подумала. Они же на родительской даче выросли, Ванька с Петькой. Помнишь, как мы их маленькими привозили? Они так любили у вас гостить.
— Они приезжали два раза, — Татьяна воткнула совок в землю. — Первый раз Петька мне теплицу сломал, когда на крышу залез. Второй раз Ванька кота соседского в бочку с дождевой водой засунул. Соседи до сих пор здороваются через раз.
— Ну это же детские шалости были, — отмахнулась Вера. — Сейчас они взрослые уже. Петьке шестнадцать, Ваньке четырнадцать. Нормальные пацаны.
— И что ты предлагаешь?
— Ну как что. Привезу их к вам на всё лето. Пусть оздоравливаются на свежем воздухе. А то сидят целыми днями в телефонах своих, бледные как поганки.
Татьяна почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Вера всегда умела подать свои проблемы так, будто делает одолжение. Машину они купили, видите ли. А детей — на сестру. Как рассаду: передержи, полей, а я потом заберу.
— То есть ты хочешь, чтобы я два месяца кормила и развлекала двух подростков, пока вы на новой машине катаетесь? — уточнила Татьяна.
— Ну зачем ты так, — обиделась Вера. — Я же не бросаю их. Я привозить буду продукты. Иногда. И вообще, мы родственники, могли бы и помочь.
— А Гена что думает?
— Гена как всегда. Говорит — пусть едут.
Конечно, Гена. Отчим мальчишек, который за десять лет так и не научился с ними разговаривать дольше, чем на три фразы. Проще спихнуть на родню.
Степан вышел из сарая, вытирая руки ветошью. Посмотрел на жену вопросительно. Та показала ему телефон и закатила глаза.
— Вера, — сказала Татьяна медленно. — Дай мне подумать до вечера.
— Да чего там думать, я уже всё решила! Завтра к обеду привезу. Ты только скажи Степану — пусть раскладушки достанет.
— Я перезвоню, — Татьяна нажала отбой.
Рассада перцев стояла, пригретая солнцем, и ждала. Июнь только начался. Впереди было целое лето — их с мужем шесть соток, политых потом за тридцать лет. Теплица, грядки, малина вдоль забора и тишина такая, что слышно, как у Митрофановых через три дома собака миску по двору гоняет.
Было.
— И что теперь? — Степан присел на скамейку у крыльца. — Опять твоя сестра со своими фокусами.
— Она племянников везёт. На всё лето.
— Ваньку с Петькой? Этих балбесов?
— Их самых.
Степан крякнул. Он прекрасно помнил оба визита. После первого пришлось теплицу перекрывать, после второго — извиняться перед Никитиными и покупать их коту успокоительное.
— И ты согласилась?
— Пока нет.
— Так откажи.
Татьяна задумалась. Отказать Вере — значит скандал на все семейные чаты, обиды до Нового года и нотации матери о том, что родня должна помогать друг другу. С другой стороны, перспектива обслуживать двух подростков два месяца тоже не грела.
И тут ей в голову пришла идея.
Такая ясная и цельная, будто давно лежала на полке и ждала повода.
— Знаешь что, — сказала она мужу. — А давай возьмём.
— Ты серьёзно?
— Вполне. Только на наших условиях.
— Это каких таких условиях?
Татьяна улыбнулась. Степан знал эту улыбку. И немного её побаивался.
Вера приехала на следующий день ровно к обеду, как и обещала. Серебристый седан заехал на участок, подняв облако пыли, и Татьяна отметила про себя: новый, блестящий, кредитный. Из машины вылезли два долговязых подростка с рюкзаками и кислыми лицами.
— Ну вот, доставила, — Вера выгружала из багажника пакеты. — Тут чипсы им, газировка, печенье. На первое время хватит.
Петька, старший, стоял, уткнувшись в телефон. Ванька пинал камешек на дорожке.
— Мам, тут даже связи нормальной нет, — пробурчал Петька, не отрывая глаз от экрана. — Как тут жить вообще.
— Вай-фай есть, не переживай, — успокоила его Вера и повернулась к сестре. — Тань, ты же раздашь им интернет?
— Конечно, — Татьяна продолжала улыбаться.
— Ну и отлично. Кормите их хорошо, мясо они любят. Петька вообще на белковой диете — ему курицу надо каждый день.
— Учту.
— И чтобы загорели. А то как молоко.
— Загорят.
Вера обняла сыновей, чмокнула каждого в макушку и полезла обратно в машину.
— Всё, мальчики, не скучайте. Буду звонить. Тётя Таня о вас позаботится.
Седан развернулся и выехал за ворота. Пыль осела. Наступила тишина.
Татьяна посмотрела на племянников. Племянники посмотрели на Татьяну. Секунды три они разглядывали друг друга — как боксёры перед первым раундом.
— Ну что, пошли в дом, — сказала она. — Покажу, где жить будете.
Мальчишки разместились в маленькой комнате с двумя раскладушками. Ванька сразу завалился на свою и уткнулся в телефон. Петька начал рыскать глазами по стенам.
— Тёть Тань, а где тут зарядку воткнуть?
— Розетка в большой комнате.
— А в этой нет?
— Нет.
Петька вздохнул и пошёл искать. Через минуту вернулся озадаченный.
— Там какой-то мужик сидит.
— Это дядя Стёпа, мой муж.
— А, ну да. Слушай, а вай-фай — какой пароль?
— Пароль я вам дам позже.
— Почему позже? Мне сейчас надо.
— Потому что сначала обед.
Ванька оторвался от экрана.
— О, обед — это хорошо. Мы голодные. Мать только утром кормила.
Они спустились на первый этаж. Степан сидел за столом и читал газету. Настоящую, бумажную. Мальчишки посмотрели на него как на музейный экспонат.
— Рассаживайтесь, — Татьяна указала на стулья.
Племянники сели. Посмотрели на пустой стол.
— А где еда? — спросил Ванька.
— Еду сначала надо заработать.
Повисла пауза. Где-то за окном чирикнула птица — и замолкла, будто тоже удивилась.
— Чего? — Петька решил, что ослышался.
Татьяна достала из кармана фартука сложенный вчетверо листок и торжественно положила его на середину стола.
— Это прейскурант.
— Чего?
— Прейскурант. Список работ и оплата за них.
Ванька взял листок и начал читать вслух:
— «Обед (суп плюс второе) — две грядки прополки. Ужин — одна грядка или десять вёдер воды из колодца. Час вай-фая — покраска одного метра забора или сбор колорадских жуков (одна банка). Зарядка телефона — мытьё посуды после всех приёмов пищи».
Петька выхватил у него листок.
— Это что за прикол?
— Никакой не прикол, — спокойно ответила Татьяна. — Вы приехали на дачу. На даче все работают. Кто не работает — тот не ест.
— Мы гостить приехали, — возмутился Петька. — Мама нас привезла отдыхать.
— Ваша мама привезла вас на дачу, — поправила Татьяна. — А на даче отдых — это смена деятельности. Вместо телефона — грабли. Вместо дивана — грядки.
— Мы маме скажем, — пригрозил Ванька.
— Звоните.
Петька схватил телефон, потыкал в экран. Сигнал здесь ловился еле-еле — одно деление, и то пропадало.
— Не грузит ничего. Вай-фай дай.
— Вай-фай стоит метр забора.
— Да вы издеваетесь.
— Нисколько.
Степан за газетой еле сдерживал улыбку.
— Это незаконно вообще-то, — Петька попытался зайти с другой стороны. — Детский труд запрещён.
— Помощь по хозяйству не является детским трудом, — парировала Татьяна. — Это называется участие в домашних делах. Это воспитание.
— Какое ещё воспитание! Нам мать ничего такого не говорила.
— Ваша мать говорила, что вы нормальные ребята и на даче выросли. Вот и докажите.
Мальчишки переглянулись. Ситуация явно выходила из-под контроля.
— Ладно, мы тогда просто... просто будем у себя сидеть, — решил Ванька.
— Пожалуйста. Завтрак в восемь, обед в два, ужин в семь. Расценки на листке.
Татьяна повернулась и ушла на кухню. Степан сложил газету и вышел следом.
На пороге обернулся и сказал тихо, так, чтобы мальчишки не слышали:
— Круто ты им загнула.
— Это ещё цветочки, — ответила Татьяна.
Первые сутки прошли в молчаливом противостоянии.
Мальчишки заперлись в комнате и решили держать осаду. У Ваньки в рюкзаке нашлась пачка печенья и две банки колы. Этим и питались, растягивая запасы. Татьяна слышала, как они переговариваются за стеной — сердитый шёпот, в котором то и дело мелькало «вообще обалдела» и «мать узнает — приедет заберёт».
Она готовила как обычно. На обед — борщ с мозговой косточкой, густой, рубиновый, со сметаной. На ужин — картошка с котлетами, и котлеты были особенные, с луком и чесноком, по рецепту ещё Татьяниной свекрови. Запахи поднимались на второй этаж и затекали под дверь.
— Есть хочу, — признался Ванька к вечеру. Голос глухой, из-под подушки.
— Терпи. Она не может нас не кормить. Это же... незаконно.
— Ты уже говорил про незаконно. Не работает.
— Значит, матери позвоним.
— Телефон сдох.
Петька посмотрел на чёрный экран своего телефона и выругался.
— Может, она ночью заряжает свой в розетку, — предположил Ванька. — Подкрадёмся и воткнём.
— Давай попробуем.
Ночью Петька на цыпочках спустился вниз. В большой комнате было темно, только лунный свет пробивался через занавески. Он нащупал розетку, воткнул зарядку, подключил телефон и замер, прислушиваясь.
Свет вспыхнул.
— Зарядка стоит мытьё посуды, — голос Татьяны раздался из кресла в углу.
Петька подпрыгнул.
— Тётя Таня, вы чего тут сидите в темноте?!
— Книжку читала, задремала. А ты чего крадёшься?
— Я... это... в туалет шёл.
— Туалет на улице. Или ведро на веранде.
Петька выдернул зарядку и ретировался. На лестнице споткнулся, выругался шёпотом, и Татьяна улыбнулась в темноту. Она знала: долго не продержатся. Голод — он терпеливее любого подростка.
На второй день, около полудня, голод победил.
— Ладно, — Петька появился на кухне. Волосы всклокочены, под глазами тени, вид побитый. — Что надо делать?
Татьяна оторвалась от чистки моркови. Ей стоило усилий не показать, что она ждала этого момента с утра.
— Для начала — две грядки прополки. Это за обед.
— Какие грядки?
— Пойдём, покажу.
Она вывела его в огород и указала на длинные ряды.
— Вот это морковь. Вот это сорняки. Сорняки выдёргиваешь, морковь оставляешь.
— А как их отличить?
— У моркови листья резные, перистые. У сорняков — разные, но точно не такие. Если сомневаешься — понюхай. Морковь пахнет морковью.
— Понятно.
— Не понятно, но разберёшься.
Петька взял тяпку и побрёл к грядкам. Через полчаса вернулся грязный и злой.
— Готово.
Татьяна вышла проверить. Грядка выглядела так, будто по ней прошёлся кабан. Половина моркови выдернута, половина сорняков нетронута.
— Это не прополка, это стихийное бедствие.
— Да я старался!
— Вижу. Переделывай вторую грядку. Нормально. Не торопись — смотри, что дёргаешь.
— Да вы вообще...
— Я вообще. Иди работай.
Он ушёл. Татьяна смотрела из-за занавески, как парень злится, плюётся, дёргает траву. Потом — минут через десять — остановился, пригляделся к листьям, потрогал, понюхал. И стал работать аккуратнее. Она отвернулась от окна и почувствовала что-то неожиданное: ей стало его жалко. Совсем чуть-чуть.
К обеду Петька закончил. Руки в земле, футболка мокрая, но вторая грядка выглядела прилично.
— Молодец, — сказала Татьяна. — Садись есть.
Она налила ему тарелку борща. Петька набросился на еду так, будто неделю не видел горячего.
— Ваньке можно? — спросил он с набитым ртом.
— Ванька пусть сам заработает.
— Он болеет.
— Чем?
— Животом.
— На свежем воздухе пройдёт.
Ванька спустился через час. Бледный, голодный, со сдавшимся выражением лица.
— Мне тоже грядки?
— Тебе — воду носить. Десять вёдер из колодца — ужин.
— А обед?
— Обед ты пропустил.
— Тёть Тань, ну это жестоко.
— Это справедливо. Твой брат работал — твой брат ел. Хочешь есть — работай.
Ванька посмотрел на Петьку. Тот пожал плечами и потянулся за добавкой.
Татьяна наблюдала, как Ванька берёт вёдра и идёт к колодцу. Первое ведро он тащил двумя руками, расплёскивая на ноги. Третье нёс уже увереннее. На шестом остановился, сел на траву, посидел минуту — и пошёл дальше.
Степан подошёл к жене.
— Не перегибаем? — спросил тихо.
— Нет. Десять вёдер — это нормально. Мы с тобой по двадцать таскаем.
— Мы привычные. А он мальчишка.
— Вот и привыкнет.
Степан покачал головой, но спорить не стал.
К концу первой недели что-то сдвинулось.
Не сразу, конечно. Были и вспышки — Ванька однажды швырнул тяпку об забор и заорал, что уедет автостопом. Были торги: «А если полгрядки — хотя бы полобеда?» Были угрозы рассказать всё матери, бабушке, в полицию, Путину и лично Дудю из ютуба. Татьяна на всё реагировала одинаково:
— Рассказывайте кому хотите. Телефон только сначала зарядите.
Был и момент, когда Татьяна засомневалась в себе. Это случилось на четвёртый день. Она услышала, как Ванька в своей комнате тихо разговаривает — не с братом, а сам с собой. Бормочет что-то вроде «ну и ладно, ну и плевать». Она постояла за дверью, и сердце у неё сжалось. Подростки — они ведь не маленькие, но и не взрослые. Застряли посередине. Ей захотелось войти, обнять его, сказать — ладно, ешь так, бесплатно. Но она стиснула зубы и ушла. Потому что знала: пожалеешь сейчас — потеряешь всё, что уже сработало.
Телефоны заряжались теперь регулярно — ценой вымытой посуды. Вай-фай выдавался строго по часам — за ведро собранных колорадских жуков или за метр покрашенного забора.
Забор, кстати, красился с переменным успехом. Мальчишки сначала мазали как попало, но Степан, который взял на себя контроль качества, возвращал переделывать.
— Это не покраска, а цирк, — говорил он, тыча пальцем в потёки. — Перекрашивай.
— Дядь Стёп, ну нормально же!
— Нормально — это когда ровно. А у тебя тут зебра какая-то.
— Какая ещё зебра?
— Полосатая. Давай заново.
Петька скрипел зубами, но перекрашивал. И вот что удивило Татьяну: к концу недели забор сиял, а у парня появилось что-то, чего раньше не было. Он сам привёл к забору брата и сказал:
— Смотри, ровно. Вот так надо.
Не хвастаясь. Показывая — как мастер подмастерью.
— Подумаешь, забор, — огрызнулся Ванька.
— А ты попробуй.
Ванька попробовал. Получилось криво. Пришлось переделывать. И он переделал.
Вера позвонила через десять дней.
— Ну как там мои мальчики?
— Нормально, — ответила Татьяна. — Загорают.
— Кушают хорошо?
— С аппетитом.
— Ну и славно. Я на выходных хотела заехать, посмотреть на них.
— Приезжай.
— А что привезти? Может, чего надо?
— Привези краски. Синей и зелёной. У нас закончились.
— Краски? Зачем вам краски?
— Сарай красим.
— А... ну ладно. Привезу.
Вера приехала в субботу. Вышла из машины в летнем платье и солнечных очках.
— Мальчики, мама приехала!
Никто не отозвался. Татьяна сидела на крыльце и лущила горох.
— А где они?
— На участке. Сарай красят.
— В смысле — красят?
— В прямом. Идём, покажу.
За домом открылась картина, от которой Вера потеряла дар речи. Её сыновья — её мальчики, которых она берегла от любого физического усилия тяжелее ложки, — стояли на стремянках и орудовали кистями. Оба загорелые, в перепачканных майках и шортах, с руками по локоть в зелёной краске.
— Петя. Ваня. Что это такое?
— О, мам, привет! — Петька обернулся. — Мы тут заняты, подожди.
— Что значит заняты? Вы что делаете?
— Сарай красим. Видишь же.
— Я вижу. Я не понимаю зачем.
— За шашлык, — пояснил Ванька сверху. — Тёть Таня обещала шашлык, если сегодня закончим.
Вера перевела взгляд на сестру.
— Тань, ты что с ними сделала?
— Ничего особенного. Дала работу и правила.
— Дала работу? Ты их в батраков превратила! Они же дети.
— Они подростки. И вполне способны держать кисточку.
— Я этого так не оставлю, — Вера начала закипать. — Я их забираю.
— Мам, не надо нас забирать, — подал голос Петька. Он слез со стремянки и подошёл, вытирая руки о шорты. — Мы сейчас закончим — и шашлык будет.
— Какой шашлык! Вы посмотрите на себя!
— А что такого? Мы загорели.
— Вы грязные.
— Это краска. Отмоется.
Вера повернулась к сестре:
— Таня, мы так не договаривались.
— Мы вообще никак не договаривались, — спокойно ответила та. — Ты привезла детей и уехала. Я их приняла на своих условиях.
— На каких таких условиях?
— На дачных. Кто не работает — тот не ест.
— Ты их что, не кормила?!
— Кормила. После работы.
— Это... это какое-то средневековье!
— Посмотри на них внимательно, — тихо сказала Татьяна.
Вера посмотрела. Не на краску и грязные майки — а на сыновей. Петька стоял прямо, расправив плечи, и на руках у него появились мышцы, которых точно не было месяц назад. Ванька на стремянке не сутулился — держался легко, уверенно, по-хозяйски.
— Мам, правда, всё нормально, — сказал Петька. — Мы тут освоились.
— Освоились работать на сестру?
— Мы на себя работаем. За еду и вай-фай.
— За вай-фай?
— Ну да, там прейскурант есть, — Ванька тоже слез. — Час интернета — банка жуков. Или метр забора.
Вера открыла рот. Закрыла.
— Прейскурант, — повторила она.
— Ага. Тёть Таня составила. Удобно, между прочим.
— Удобно?!
— Ну да. Знаешь, что делать — делаешь — получаешь. Всё честно.
Вера села на ближайший пенёк и молча просидела так с полминуты.
— Тань, налей мне воды, — попросила она наконец. — Или чего покрепче.
За обедом Вера молчала и наблюдала. Мальчишки ели с аппетитом, хвалили борщ, сами убрали за собой тарелки. Петька вытер стол. Ванька, не дожидаясь напоминания, собрал хлебные крошки в ладонь и отнёс в ведро.
— Это кто — мои дети или подменыши? — спросила она сестру тихо, когда племянники ушли доделывать сарай.
— Твои. Только немного доработанные.
— Как ты это сделала?
— Никак. Установила правила и не отступала.
— И они не бунтовали?
— Бунтовали. Первые два дня. Потом живот победил голову.
Вера хмыкнула.
— Я бы так не смогла.
— Конечно. Потому что ты мать. Тебе сердце не даст. А я тётка, мне проще.
— Ты не просто тётка. Ты... кремень.
Татьяна пожала плечами.
— Я просто не собиралась два месяца быть бесплатной обслугой при двух здоровых парнях. У меня своих дел хватает.
— И что, они теперь всё умеют?
— Не всё. Но грядки полоть научились, воду носить, красить. Посуду моют без напоминания. Ванька вчера яичницу сам пожарил — первую в жизни, по-моему.
— Ванька? Который дома чашку до раковины донести не может?
— Он самый. Голод — учитель терпеливый.
Вера посидела молча. Что-то в ней боролось — обида на сестру, гордость за сыновей, стыд, что сама не сумела. Потом встала.
— Ладно, я поеду. Краску вам оставила.
— А детей?
— А дети пусть остаются. Раз им тут нравится.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я посмотрела на них — они правда какие-то другие. Живые.
— Ну вот и хорошо.
Вера обняла сестру. Обняла крепко, не по-праздничному — а как обнимают, когда слов не хватает.
— Тань, спасибо тебе. И извини, что вот так... вывалила их на тебя.
— Ничего. Справились.
Она ушла прощаться с сыновьями. Вернулась через пять минут, улыбаясь — улыбка была странная, мокрая.
— Знаешь, что мне Петька сказал?
— Что?
— «Мам, ты езжай, у нас тут дела». Дела у него. Месяц назад самым большим его делом было дойти до холодильника.
Машина уехала. Татьяна постояла у калитки и поймала себя на мысли, что будет скучать, когда они уедут насовсем. Удивилась сама себе. Пошла лущить горох.
Июль прошёл в трудах и открытиях.
Мальчишки освоили колодец, научились топить баню, помогали Степану чинить крышу сарая. Прейскурант никуда не делся, но воспринимался уже не как издевательство, а как расписание. Как закон природы — восход, закат, две грядки за обед.
— Тёть Тань, а за баню что дадите? — спросил как-то Ванька.
— В смысле?
— Ну, если мы с Петькой сами натопим. Дрова, вода, всё дело. Это же работа.
Татьяна задумалась.
— Пирог с яблоками.
— Идёт!
К бане мальчишки подошли ответственно. Натаскали воды, нарубили дров — Петька рубил, Ванька складывал, — растопили печку. Правда, едва не угорели, потому что забыли открыть заслонку. Степан учуял по запаху, влетел в баню и вытащил обоих за шиворот.
— Олухи! — сказал он, и в голосе было не столько злость, сколько испуг. — В следующий раз — сначала проверяйте тягу. Спичку поднесите к поддувалу. Если пламя в трубу тянет — нормально. Если на вас — заслонка закрыта.
— Поняли, — сказал Петька. Он побледнел под загаром и кивал часто-часто.
Вечером, когда баня наконец протопилась как надо и мальчишки парились, Степан сказал жене:
— Ты следи за ними с этой баней. Могли ведь и отравиться.
— Слежу.
— Нет, я серьёзно. Одно дело — грядки, другое — угар.
— Я поняла, Стёпа. Больше одних не оставлю.
Пирог в тот вечер съели весь, до последней крошки. Ванька, доедая свой кусок, сказал:
— Тёть Тань, а вы так пироги печёте, что хочется ещё одну баню натопить.
— Завтра и натопишь, — ответила Татьяна. — Только заслонку не забудь.
В начале августа приехала Генина мать — Людмила Павловна. Она не была мальчишкам родной бабушкой, но за десять лет привыкла считать их своими. Женщина властная, из тех, что всегда знают, как правильно, и не стесняются об этом говорить.
— Так, и где мои ребята? — спросила она с порога.
— В огороде, — ответила Татьяна.
— В огороде? Что они там делают?
— Помидоры собирают.
Людмила Павловна вышла на участок и обнаружила мальчишек по колено в помидорных кустах.
— Петенька, Ванечка, вы что тут делаете?
— Помидоры собираем, баб Люд, — Петька вынырнул из зелени с полным ведром. — За ужин.
— Что значит «за ужин»?
— Мы работаем — нас кормят. Тут такие правила.
Людмила Павловна повернулась к Татьяне, которая вышла следом.
— Это что за порядки?
— Это трудовое воспитание.
— Да как вы... Я Вере позвоню!
— Звоните.
Людмила Павловна достала телефон и демонстративно набрала номер.
— Вера, ты знаешь, что твои дети тут работают с утра до вечера?
Татьяна не слышала ответа, но видела, как менялось лицо Людмилы Павловны. Сначала — праведный гнев. Потом — удивление. Потом — растерянность.
— То есть ты знала? И одобряешь? Но это же... Какое воспитание... Но они же...
Она отключилась и посмотрела на Татьяну другими глазами.
— Вера говорит, им тут нравится.
— Им нравится.
— И что они изменились.
— Изменились.
Людмила Павловна помолчала.
— А можно посмотреть на эти ваши... правила?
— Прейскурант? Можно. Идёмте в дом.
Людмила Павловна изучала листок минут десять, водя пальцем по строчкам.
— «Час вай-фая — банка жуков», — прочитала она вслух. — И что, работает?
— Ещё как. У нас в этом году ни одного колорадского жука на картошке не осталось.
— А это — «покраска одного метра забора»?
— Забор уже покрашен. Целиком. И сарай.
Людмила Павловна сняла очки и положила их на листок.
— Знаете что, Татьяна... а ведь в этом что-то есть.
— В чём?
— В вашей системе. Я с этими мальчишками нянчусь, когда приезжают, — только хамят и требуют. А тут — работают и «спасибо» говорят.
— Потому что поняли, что ничего просто так не бывает.
— Хм. А если я их на следующее лето к себе возьму — вы мне этот прейскурант дадите? Адаптирую под квартиру.
— Конечно. «Полы помыть — одна серия сериала. Мусор вынести — полчаса планшета. Посуда — час компьютера». Что-то в этом роде.
— Точно. Я так и сделаю.
Людмила Павловна осталась на обед. Ела с аппетитом, хвалила борщ, смотрела на мальчишек, которые сами накрывали на стол и сами убирали.
— Чудеса, — сказала она, уезжая. — Просто чудеса.
А потом обернулась в дверях и добавила тише:
— Вере повезло с сестрой. Только она этого пока не понимает.
Последняя неделя августа выдалась урожайной. Помидоры, огурцы, кабачки — всё созрело разом, будто сговорилось, и требовало немедленной переработки. Мальчишки крутились с утра до вечера.
— Тёть Тань, а за консервацию что полагается? — спросил Петька, таская банки в погреб.
— За консервацию — свободный вай-фай до конца каникул. Без ограничений.
— Серьёзно?!
— Серьёзно.
— Ванька, слышал? Работаем!
Банки закатывались десятками. Огурцы, помидоры, лечо, салаты. Мальчишки научились и этому: стерилизовать банки, закручивать крышки, переворачивать и проверять, не подтекает ли. Татьяна стояла рядом и командовала, а про себя думала, что расскажи ей кто в июне — не поверила бы.
— Я когда вернусь домой, всех удивлю, — сказал Ванька, закручивая очередную крышку. — Скажу, что умею консервировать.
— Тебе никто не поверит.
— А я докажу. Возьму банки с собой.
Вера приехала за детьми тридцатого августа. Вышла из машины, посмотрела на сыновей и покачала головой.
— Ну вы и вымахали за лето.
Мальчишки выглядели иначе. Загорелые, подтянутые, с мозолями на ладонях и каким-то новым выражением в глазах — не наглым, не потухшим, а спокойным. Взрослым.
— Мам, мы тебе банки взяли, — Петька потащил к машине картонную коробку. — Огурцы и помидоры. Сами закатывали.
— Сами? Вы? Закатывали?
— Ну да. Тёть Таня научила.
Вера посмотрела на сестру.
— Тань, я не знаю, что сказать.
— И не надо.
— Нет, надо. Ты сделала то, что я не смогла за шестнадцать лет.
— Я ничего не делала. Они сами. Я только рамки поставила.
— Да ладно — сами. Я знаю своих детей. Без твоего прейскуранта они бы пальцем не шевельнули.
Татьяна промолчала. Потому что это была правда, и обе это понимали.
Мальчишки загрузили вещи в машину. Подошли прощаться. Петька потоптался, засунул руки в карманы, вынул обратно.
— Тёть Тань, спасибо, — сказал он. Помялся и добавил: — Можно мы на следующее лето опять?
— Если захотите.
— Захотим. Тут... хорошо, оказывается. По-настоящему.
— Потому что заработанное — вкуснее, — сказал Ванька. И сам удивился тому, что сказал.
Машина тронулась. Ванька высунулся в окно и крикнул:
— Тёть Тань, заслонку не забывайте проверять!
Татьяна махнула рукой. Пыль за машиной осела.
Они со Степаном остались у калитки. Участок лежал перед ними — ухоженный, покрашенный, с полным погребом.
— Ну что, справились, — сказал Степан.
— Справились.
Помолчали.
— Забор-то хороший вышел, — заметил он.
— Хороший. И сарай. И погреб забит.
— Слушай, а может, в следующем году ещё кого позовём? У меня троюродный племянник есть, тоже лоботряс.
— Нет уж, — Татьяна покачала головой. — На следующий год — тишина. Мы с тобой заслужили.
— Тоже верно.
Они постояли ещё. Шесть соток, политых потом за тридцать лет. Своим потом — и немного чужим. Но от этого «чужого» пота участок только выиграл.
— А прейскурант оставим? — спросил Степан.
— Оставим. Мало ли.
Листок так и провисел на холодильнике до самых заморозков. А в ноябре Татьяна получила от Петьки сообщение. Без ошибок, с точками и запятыми — чего раньше за ним не водилось. «Тёть Тань, я тут маме полку прибил. Криво, но держится. Она чуть не упала. Не от полки — от удивления».
Татьяна прочитала, улыбнулась и ответила одним словом: «Молодец».
А потом подумала и дописала: «На следующее лето научу ровно».