Палатка воняла плесенью, дымом и чем-то кислым — происхождение этого запаха Света предпочитала не выяснять. Каждый раз, выходя на балкон за бельём, она утыкалась взглядом в этот ком из выцветшего нейлона и думала: в этом году — точно сожгу.
— Светка, ты чехол от палатки не видела? — крикнул из комнаты Коля. — Я его точно куда-то засунул в прошлом году.
— Может, выбросила случайно, — ответила Света, хотя прекрасно помнила, как специально закинула этот чехол в мусоропровод. Она тогда ещё постояла у люка, прислушиваясь, как он летит вниз, и загадала: вдруг палатка без чехла как-нибудь сама рассыплется.
Не рассыпалась. И Коля её нашёл. И опять начались эти разговоры.
— Значит так, — Коля вышел на балкон с блокнотом в руках. — На Селигер едем пятнадцатого. Петрович с нами, у него лодка новая, резиновая, с мотором. Ты тушёнку уже закупила?
— Нет.
— Ну так закупай, а то опять в последний момент будешь бегать. И спальники проветри, они небось слежались.
Света молчала. За двадцать два года брака она научилась молчать так, что это молчание можно было резать ножом и подавать на стол. Но Коля не замечал. Коля вообще замечал только клёв и прогноз погоды.
— В этот раз я место присмотрел отличное, на берегу, прямо у воды. Там, говорят, щука идёт как бешеная.
— Как в прошлом году шла?
— В прошлом году просто не везло, — отмахнулся Коля. — Погода была неправильная.
В прошлом году они просидели на берегу неделю, и Коля поймал двух окуней размером с мизинец. Окуней торжественно сварили в котелке, и они плавали там, как два грустных привидения, пока Света пыталась сделать вид, что это уха. Коля ел и нахваливал: «Вот это вкус! Не то что магазинная!» Света жевала и думала, что магазинная — сильно лучше.
Каждый год в июле в их семье начиналось одно и то же. Коля доставал снаряжение, проверял удочки, закупал наживку и начинал говорить о природе так, будто весь год только об этом и мечтал. Хотя весь год он лежал на диване и смотрел футбол, а о природе вспоминал ровно тогда, когда нужно было везти Свету на дачу копать картошку. Природу Коля любил избирательно: чтобы с удочкой, с костром и чтобы Света при этом варила, мыла, чистила.
— Это не отдых, это образ жизни, — любил повторять Коля. — Ты не понимаешь, Светка. Там воздух. Там звёзды. Там душа отдыхает.
Душа у Светы на Селигере не отдыхала. Душа у Светы на Селигере мечтала о горячем душе, нормальном туалете и кровати, на которой не нужно подкладывать под поясницу свёрнутую куртку, чтобы не чувствовать каждый корень под палаткой. Ещё душа мечтала о чашке кофе, которую не надо варить в прокопчённой турке на углях, помешивая палочкой.
— Ты прямо как Мерил Стрип из той рекламы, — говорила ей подруга Ира. — Только она рекламировала косметику, а ты — страдание.
— Ир, ты не представляешь, — жаловалась Света. — Я посуду мою в реке. В холодной реке. Руки сводит. А потом этой же водой надо умываться. А он сидит с удочкой и рассуждает о единении с природой.
— А ты что?
— А я с комарами единюсь. Они меня уже за свою считают. Один, по-моему, даже имя знает.
В этом году Света решила, что хватит. Решение пришло внезапно — не дома, не в ванной, а в турагентстве, куда она зашла с Ирой. Ира оформляла путёвку в Анталию, а Света просто стояла рядом и листала каталог.
— А вы не хотите тоже куда-нибудь? — спросила менеджер, молодая девушка с профессионально-приветливой улыбкой. — У нас сейчас горящие туры в Сочи, всё включено, четыре звезды, бассейн, шведский стол.
— Шведский стол, — повторила Света, и голос у неё дрогнул.
Она представила себе этот стол. Длинный, бесконечный, уставленный тарелками с едой, которую не надо готовить на костре из сырых дров, раздувая щёки до головокружения. Еду, которую принесут и уберут другие люди. Еду, после которой не надо мыть котелок речным песком и ледяной водой, выковыривая ногтями присохшую кашу.
— А когда заезд?
— Шестнадцатого июля, на десять дней.
Шестнадцатого июля. На следующий день после того, как Коля собирался ехать на свой Селигер. Совпадение было таким красивым, что Света решила — это знак.
— Я беру, — сказала она и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Дома Света молчала три дня. Путёвка лежала в сумке, спрятанная между документами, как партизанская листовка. Коля ничего не замечал — он был занят важным делом: чинил раскладной стульчик, который сломался ещё два года назад и который Света трижды предлагала выбросить.
— Стульчик починю, и будешь сидеть как королева, — говорил он, ковыряясь с отвёрткой. — А то в прошлый раз на бревне сидела, жаловалась.
— Я жаловалась, что бревно было мокрое. И что на нём муравьи.
— Ну в этот раз будет стульчик. Без муравьёв.
Света смотрела на мужа и думала, что за двадцать два года он совершенно не изменился. Тот же упёртый оптимизм, та же избирательная глухота — слышит только то, что укладывается в его картину мира, а всё остальное отскакивает, как мяч от стенки. Коля искренне верил, что отдых на природе — это счастье. Единственно возможное счастье. И ему в голову не приходило, что у Светы может быть собственная версия счастья, не совпадающая с его.
— Коль, — сказала она на четвёртый день, когда решимость наконец перевесила привычку. — Мне надо тебе кое-что сказать.
— Погоди, я сейчас. Тут гайка никак не закручивается.
— Коль, это важно.
— Говори, я слушаю. Только подай мне вон тот ключ.
Света подала ключ и подумала, что так даже лучше. Пусть сидит и смотрит на свой стульчик. Не в глаза — проще.
— Я купила тур в Сочи. Улетаю шестнадцатого.
Гаечный ключ звякнул об пол. Стульчик покосился и снова сложился.
— Чего?
— Тур. В Сочи. Отель четыре звезды. Бассейн. Шведский стол. Я еду одна.
Коля выпрямился и посмотрел на жену так, будто она сообщила ему о конце света. Или о чём-то хуже — о том, что в этом году не поедет на рыбалку.
— Светка, ты заболела?
— Нет. Я выздоровела.
Разговор, который последовал за этим, Света потом вспоминала с удовольствием. Не потому, что он был приятным — он был тяжёлым и громким, — а потому, что она впервые за много лет не отступила. Стояла, как те корни под палаткой, в которые она столько раз упиралась спиной.
— Это предательство, — говорил Коля, меряя шагами комнату. — Мы столько лет ездим вместе, это традиция, это наше — а ты вот так, под корень.
— Мы ездим вместе, потому что ты не спрашиваешь, хочу ли я ехать.
— А что, ты не хочешь?
— Не хочу. Давно не хочу.
Коля остановился. По лицу было видно — он не притворялся. Он правда не знал.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает. Я не хочу спать на земле. Не хочу готовить еду на костре. Не хочу мыть посуду в реке. Не хочу кормить собой комаров. Не хочу ходить в туалет в кусты, оглядываясь на каждый хруст.
— Это же природа, — Коля развёл руками, будто природа должна была всё объяснить. — Чистый воздух. Вода. Единение с миром.
— Пусть с миром единится кто-то другой. Я хочу быть тюленем.
— Каким ещё тюленем?
— Морским. Который лежит на шезлонге, и ему приносят еду.
Коля смотрел на жену, как на инопланетянку. Двадцать два года рядом — и вдруг незнакомый человек.
— Ты понимаешь, что это не отдых? Это растительное существование. Лежать, есть, снова лежать. Никакого смысла.
— Вот именно. Никакого смысла, никаких обязанностей, никакой готовки, никакой грязной посуды. Рай.
— Ты меня не переубедишь, — сказала Света, когда Коля набрал воздуха для следующей реплики. — Путёвка оплачена, билеты куплены. Езжай на свой Селигер, отдыхай со своей романтикой. А я буду отдыхать по-человечески.
Следующие дни прошли в холодной войне. Коля демонстративно собирал вещи и громко комментировал каждый предмет — так, чтобы Света слышала из кухни.
— Вот спальник. Тёплый, качественный. Не то что твои казённые одеяла в гостинице.
— Вот котелок. В нём настоящая уха получается. Не ресторанная бурда.
— Вот топорик. Дрова рубить. Настоящее мужское дело.
Света не отвечала. Она тоже собирала вещи, только в чемодан на колёсиках. Купальник, сарафаны, крем от загара, книжка — детектив, который она не могла дочитать с зимы. Никаких резиновых сапог, никаких курток «на случай дождя», никаких свитеров «для вечера у костра».
— Ты даже свитер не берёшь? — не выдержал Коля. — А если там холодно будет?
— В Сочи в июле под тридцать.
— А кондиционер? От кондиционера простыть можно.
— Значит, простыну счастливой.
Пятнадцатого июля Коля уехал первым. Он загрузил машину так, что багажник не закрывался, и пришлось крепить часть вещей на крышу, замотав в плёнку. С ним ехал Петрович — друг детства, который разделял страсть к дикому отдыху и добавлял к ней собственную страсть к горячительным напиткам.
— Не скучай, Светка, — сказал Коля на прощание и поцеловал её в макушку, как целовал всегда — рассеянно, по привычке. — Вот увидишь, будешь ещё жалеть.
— Постараюсь.
— Я тебе фотки присылать буду. Рыбу покажу, которую поймаю.
— Буду ждать.
Света помахала машине рукой и пошла домой. У неё оставались сутки до вылета, и она собиралась потратить их на маникюр, педикюр и покупку нового купальника — того самого, бирюзового с белой окантовкой, на который она смотрела в витрине уже месяц, но не решалась купить: казался слишком ярким, слишком молодёжным, слишком не для неё. Теперь казался — в самый раз.
Первое сообщение от Коли пришло через шесть часов после отъезда.
«Доехали. Место супер. Петрович уже закинул удочку».
Света ответила смайликом. Она в это время сидела в салоне красоты, и ей красили ногти в цвет морской волны. Мастер что-то рассказывала про свою кошку, и Света слушала, и ей было хорошо — просто от того, что можно сидеть и слушать про чужую кошку, и никуда не торопиться.
Второе сообщение пришло утром следующего дня, когда Света уже была в аэропорту.
«Ночью был дождик, немного подмокли, но это ерунда. Рыба пока не клюёт, но это нормально, надо подождать».
Света к этому моменту прошла регистрацию и пила капучино в зоне вылета. Настоящий капучино с пенкой, из кофемашины. Не растворимый из помятого термоса, с привкусом резиновой крышки.
Отель превзошёл все ожидания. Не потому что был роскошным — он был обыкновенным, на свои четыре звезды. Но для Светы, которая двадцать лет отдыхала в палатке, обыкновенный номер с чистой кроватью, белыми полотенцами и горячей водой казался дворцом.
Она приняла душ три раза за первый вечер. Просто потому, что могла. Стояла под тёплой водой, закрыв глаза, и чувствовала, как с неё смывается не только дорожная пыль, а что-то ещё — многолетнее, привычное, тяжёлое.
Потом она спустилась на ужин и увидела шведский стол.
Он был именно таким, как она себе представляла. Длинным, бесконечным, заставленным блюдами. Салаты, закуски, горячее, десерты, фрукты горкой. И никто не ожидал, что она будет это готовить. Никто не скажет: «Свет, а суп?»
Света набрала полную тарелку и села за столик у окна. За окном было море. Настоящее море, синее, в розовых разводах заката. Не озеро с камышами и комарами, а море. Она сидела и ела, и у неё щипало в носу — так бывает, когда счастье приходит не громкое, а тихое, и ты не сразу понимаешь, что это оно.
Телефон пискнул.
«Петрович упустил блесну. Зацепилась за корягу и оторвалась. Он расстроился».
Света доела кусок рыбы под сливочным соусом, промокнула губы салфеткой и ответила:
«Сочувствую. У меня тут тоже рыба».
К сообщению приложила фотографию тарелки.
Коля замолчал на три часа.
На Селигере тем временем разворачивалась совсем другая история.
Дождик, который Коля назвал «небольшим», оказался ливнем — из тех, что идут стеной, без просвета. Палатка, старая и потрёпанная, протекла в трёх местах. Спальники промокли. Одежда в рюкзаке, которую Коля клялся запаковать в пакеты, тоже промокла, потому что пакеты он, конечно, забыл. Каждый год забывал, и каждый год удивлялся.
— Ничего, высохнет, — бодрился Коля, развешивая вещи на верёвке между деревьями. Вещи висели понуро, как сдавшиеся флаги.
— Ага. Когда солнце выйдет, — мрачно отвечал Петрович, глядя на небо, затянутое тучами, которые и не думали расходиться.
К вечеру первого дня стало понятно, что с дровами тоже беда. Все ветки вокруг промокли насквозь, и разжечь костёр не получалось — спички шипели и гасли, зажигалка выдавала жалкий огонёк, который тут же тух.
— У меня газовая горелка есть, — сказал Петрович.
— Настоящие мужики на горелке не готовят, — возразил Коля.
— Настоящие мужики — едят.
Они ели холодную тушёнку прямо из банки, запивая водой из термоса. Чай вскипятить так и не удалось. Петрович молча жевал, ковыряя ложкой застывший жир. Коля старался не смотреть на телефон, где Светкина рыба под сливочным соусом смотрела на него с экрана.
— Завтра будет лучше, — сказал Коля.
Петрович посмотрел на него, но промолчал.
Утро второго дня Света встретила в шезлонге у бассейна. Официант, загорелый парень с белозубой улыбкой, принёс ей кофе и круассан на белой тарелке.
— Может, ещё чего-нибудь?
— Пока нет, спасибо.
Света лежала, смотрела на голубую воду, слушала, как где-то тихо играет музыка, и думала: почему я не сделала этого раньше? Почему столько лет терпела? По привычке? Из чувства долга? Потому что «положено»? Потому что боялась — а вдруг Коля обидится?
Коля обиделся. И ничего страшного не произошло. Мир не рухнул.
В бассейне плавали дети, на соседних шезлонгах загорали курортники. Пахло морем, нагретым пластиком и кремом от загара. Было тепло, спокойно и до странности просто.
Телефон пискнул.
«Рыба не клюёт. Петрович говорит, давление не то. Ночью замёрзли, спальники ещё влажные».
Света сделала селфи на фоне бассейна и отправила без комментариев.
От Коли пришёл только один ответ:
«Показушница».
Света улыбнулась и перевернулась на живот.
На Селигере ситуация ухудшалась. К влажным спальникам и холодной еде добавились комары. Они появились на третий день, когда немного распогодилось, и появились в таком количестве, будто съехались со всей Тверской области специально на этот слёт.
— Ты же средство от комаров брал?
— Брал, — Петрович достал из рюкзака пустой флакон. — Закончилось ещё вчера.
— Как закончилось? Там же было на неделю!
— Так мы им всё залили, когда они на нас ночью напали. Я себя облил, тебя облил, палатку облил — и готово.
Коля почесал укус на шее — уже третий в ряд, будто комар расписывался — и подумал, что надо было слушать Свету и покупать с запасом. Света всегда брала с запасом: средство от комаров, спички, пакеты, аптечку, лишнюю пару носков. Потому что Света знала, чем заканчиваются такие поездки. Двадцать лет знала — и двадцать лет собирала.
— Пойду рыбу ловить, — сказал он, просто чтобы уйти от комаров.
На воде их было меньше. Немного. Зато добавился ветер, и лодку мотало из стороны в сторону.
Рыба не ловилась. Вообще. За три дня Коля не поймал ничего — даже завалящего окунька, даже ерша. Петрович поймал одну краснопёрку, но она была такой маленькой, что смотрела на них с немым укором, и они отпустили её обратно.
— Говорят, выше по течению рыбы больше, — предложил Петрович.
— Так там же другие рыбаки стоят.
— Ну и что?
— Не хочу с ними место делить.
Коля сидел в лодке, смотрел на неподвижный поплавок и думал о Свете. Интересно, чем она там занимается? Наверное, лежит у бассейна и ест какую-нибудь буржуйскую еду. Креветки там, стейки, десерты в три яруса.
Желудок заурчал. С утра они доели последнюю банку тушёнки, и теперь предстояло решать, что делать дальше. До ближайшего магазина — двадцать километров по разбитой грунтовке.
— Слушай, может, в магазин съездим? — предложил Петрович. — Нормальной еды купим. Хлеба хотя бы.
— Это не романтика.
— Коля, я есть хочу. Мне твоя романтика поперёк горла уже.
Света в это время лежала на массажном столе. Маленькая тайская женщина с удивительно сильными руками разминала ей спину, и Света думала, что это лучшие деньги, которые она когда-либо тратила. Каждый рубль — на вес золота.
После массажа был обед. После обеда — бассейн. После бассейна — сон в прохладном номере под кондиционером, на чистых простынях, с белой подушкой, в которую можно было уткнуться лицом и ни о чём не думать. После сна — ужин. После ужина — прогулка по набережной, с мороженым в вафельном рожке.
Никто не просил её разжигать костёр. Никто не ждал, что она будет мыть посуду. Никто не рассказывал ей про чистый воздух и единение с природой. Никто не говорил: «Свет, ну тебе же нравится, ты просто привыкни».
Телефон зазвонил.
— Светка, привет.
Голос у Коли был странным. Не бодрым, как обычно, а приглушённым, тусклым.
— Привет. Как дела?
— Нормально. Отдыхаем.
— Рыбу поймал?
Пауза. Длинная, честная.
— Пока нет. Но она там есть, просто хитрит.
— Конечно, хитрит. Двадцать лет хитрит.
Ещё одна пауза.
— А ты как там?
— Ужасно страдаю, — Света улыбнулась. — Сейчас вот на набережной гуляю, смотрю на закат. Потом пойду в номер, приму ванну и лягу спать на чистые простыни.
— Издеваешься?
— Немного. Как спина?
— В смысле?
— Ну ты же на земле спишь. Спина не болит?
Коля замолчал. Спина болела. И сильно. Вчера его так прострелило, когда он вставал из лодки, что он еле разогнулся. Стоял, согнувшись, и Петрович смотрел на него с сочувствием и тревогой.
— Нормально всё, — соврал он.
— Рада слышать. Ну ладно, мне тут мороженое тает, побегу. Пока.
Связь прервалась.
Коля посмотрел на телефон, потом на палатку с провисшей от влаги крышей, потом на Петровича, который чесал комариные укусы и мрачно ковырял палкой угли.
— Знаешь, — сказал Петрович, не поднимая головы, — может, это не наш год?
— В смысле?
— Ну, погода — дрянь, рыба не клюёт, комары съедают заживо. Может, домой?
— Это не по-мужски.
— А мучиться — по-мужски?
Коля не ответил. Мучиться было привычно. Признать, что мучаешься, — нет.
На четвёртый день у Коли окончательно сдала спина. Он проснулся утром и не смог встать. Просто лежал в спальнике, смотрел в потолок палатки, на котором подрагивала капля, и ждал, пока боль отпустит. Не отпускала.
— Петрович, помоги.
— Чего?
— Встать не могу.
Петрович помог. С трудом, с кряхтением, с обоюдными стонами. Когда Коля наконец поднялся, он понял, что поднялся не до конца. Спина застыла в полусогнутом положении и отказывалась разгибаться дальше, будто внутри что-то заклинило.
— Тебе надо к врачу, — сказал Петрович.
— Какому врачу? Мы в лесу.
— Сядем в машину — и в больницу.
— Нет. Пройдёт.
Не прошло. Весь день Коля ходил согнутый, как дачный дед после грядок, и ничего не мог делать — ни рыбу ловить, ни дрова рубить, ни даже нормально сесть на тот самый стульчик, который он так героически чинил.
— Светка бы мне сейчас спину намазала, — вырвалось у него вечером, когда он пытался устроиться у костра и не мог найти положение, в котором не больно.
— Светка сейчас у моря лежит, — напомнил Петрович. Без злорадства — просто как факт.
Коля достал телефон и открыл переписку. Пролистал Светины фотографии: бассейн, пляж, тарелка с чем-то красивым, закат над морем. На всех она улыбалась. Не напоказ, а по-настоящему — спокойно, расслабленно, как человек, которому хорошо.
Счастливая, подумал Коля. Без меня — счастливая. И от этой мысли стало не обидно даже, а как-то пусто. Как будто он всё это время думал, что нужен ей на рыбалке, а оказалось — мешал.
Света тем временем действительно была счастлива. Впервые за много лет она чувствовала себя отдохнувшей по-настоящему. Не уставшей от отдыха, как обычно после Селигера, когда нужен был ещё отпуск, чтобы прийти в себя после отпуска, — а именно отдохнувшей. Плечи расправились, в зеркале было загорелое, спокойное лицо, и даже морщинка между бровями, которая в последние годы стала постоянной, разгладилась.
За эти дни она познакомилась с соседками по пляжу — такими же женщинами за сорок, приехавшими без мужей.
— Мой дома остался, с телевизором, — рассказывала одна, Марина из Воронежа. — Говорит, ему и так хорошо. А мне, значит, не хорошо — так это мои проблемы.
— А мой на рыбалку поехал, — отвечала Света. — С палаткой.
— И ты его отпустила?
— Я его не отпускала. Я просто уехала.
Женщины понимающе кивали. Они все знали, каково это — жить с человеком, который считает свои интересы единственно правильными. Не из вредности, не со зла — а просто потому, что ему в голову не приходит, что бывает по-другому.
— Главное, чтобы он правильные выводы сделал, — сказала Марина.
— Не факт, — засомневалась Света. — Он упёртый.
— Они все упёртые. Пока жареный петух не клюнет.
Жареный петух клюнул Колю на пятый день.
Началось с того, что закончились чистые носки. Вообще все. Одни промокли под дождём, другие промокли, пока сушились, третьи — единственные сухие — Коля уронил в лужу, когда ковылял к машине.
— У тебя запасные есть? — спросил он у Петровича.
— У меня свои еле держатся.
Коля натянул влажные носки и поморщился. Потом втиснулся в кроссовки и поморщился ещё сильнее — внутри хлюпнуло. Потом попытался выпрямить спину и понял, что сегодня это снова не получится. Стоял, согнутый, в мокрых носках, с комариным укусом на веке, от которого левый глаз заплыл, — и тут что-то в нём сломалось. Не в спине. В голове.
— Я всё понял, — сказал он.
— Что понял?
— Мы уезжаем.
Петрович посмотрел на друга с такой надеждой, какой не было даже когда поплавок дёрнулся в первый день — и тут же замер.
— Правда?
— Правда. К лешему эту романтику.
Они собрали лагерь за полчаса. Мокрую палатку свернули комом и запихнули в багажник. Грязные котелки даже не стали мыть — замотали в пакеты. Удочки сложили так быстро, что одна из них сломалась, но это уже никого не волновало.
— Куда едем? — спросил Петрович, когда выехали на дорогу.
— Домой.
— А может, к твоей Свете? В Сочи?
Коля посмотрел на друга.
— Она меня убьёт.
— За что?
— За то, что я идиот.
— Ну, за это она тебя и дома убьёт.
Света узнала о капитуляции мужа из сообщения.
«Мы свернулись. Еду домой».
Она прочитала его, лёжа у бассейна с книжкой на животе, и улыбнулась. Не злорадно — с какой-то тёплой, усталой нежностью. Всё-таки двадцать два года. Всё-таки свой, родной, знакомый до последней привычки человек.
«Что случилось?»
«Спина. И всё остальное. Ты была права».
«Конечно, была».
«Ты когда возвращаешься?»
«Через пять дней».
«Долго».
«Терпи».
Коля терпел. Три часа до дома по трассе, потом — горячий душ, который он принимал, кажется, целый час, стоя под водой и не шевелясь. Потом чистая постель. Он лежал на спине, смотрел в потолок — белый, ровный, сухой, без капель — и думал.
Все эти годы он таскал Свету с собой, потому что ему так хотелось. Не думал о том, чего хочет она. Не спрашивал. Она говорила — он отмахивался. Просто решал за двоих, и ему казалось, что так и надо, что это забота: «Я же для нас стараюсь, я же хочу, чтобы вместе». А то, что «вместе» было только на его условиях, ему в голову не приходило.
— Петрович, — позвонил он другу вечером. — Ты как?
— Живой. Мазь купил от укусов. Весь пятнистый, как леопард.
— Слушай, а ты когда-нибудь спрашивал свою Людмилу, куда она хочет в отпуск?
Пауза.
— Нет как-то.
— И я не спрашивал.
— К чему это ты?
— Да так. Думаю вот.
Оставшиеся пять дней тянулись для Коли медленно. Он ходил на работу, возвращался домой, разогревал пельмени, смотрел телевизор. Квартира без Светы была тихой и пустой, и тишина эта была не уютной, а гулкой, неприятной — тишина человека, который впервые заметил, как много в его жизни держится на другом человеке.
Света присылала фотографии. Море, пальмы, еда, закаты. На одной — она в том самом бирюзовом купальнике, с мокрыми волосами, смеющаяся. Такой он её давно не видел. Может, никогда такой не видел.
В день её возвращения Коля приехал в аэропорт за два часа до прилёта. Он понимал, что это глупо, что можно было приехать позже, но не мог сидеть дома. Купил букет — не огромный, не пафосный, три подсолнуха в крафтовой бумаге. Стоял с ними и чувствовал себя дураком, но не уходил.
Света вышла из зоны прилёта загорелая, отдохнувшая и улыбающаяся. Чемодан катился за ней на колёсиках, лёгкий и послушный. Она увидела подсолнухи и остановилась.
— Это мне?
— Нет, Петровичу. Конечно тебе.
— Привет.
— Привет. Как долетела?
— Нормально. Как спина?
— Болит.
— Идём домой, намажу.
По дороге они молчали. Но это было не тяжёлое молчание, какое бывает после ссор, а другое — молчание людей, которые прожили вместе столько, что им не всегда нужны слова, чтобы понять, что происходит между ними.
Дома Коля лёг на диван животом вниз, и Света начала мазать ему спину.
— Знаешь, — сказал он в подушку, — я там много думал.
— О чём?
— О нас. О том, что я идиот.
— Это я и раньше знала.
— Нет, серьёзно. Я столько лет таскал тебя на эту рыбалку, а ты ни разу... — он запнулся. — Нет. Ты говорила. Каждый год говорила. Я просто не слышал.
Света помолчала. Она не ожидала, что он скажет это сам. Обычно ей приходилось доказывать, объяснять, спорить. А тут — сам.
— В следующем году едем вместе, — сказал он. — В отель. С бассейном и шведским столом.
Света остановила руку на его лопатке.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает. Хочу быть тюленем.
— А как же романтика? Чистый воздух? Единение с природой?
— Пусть природа без меня пока единится. Я хочу спать на нормальной кровати и есть еду, которую не надо готовить на костре.
— А рыбалка?
— Как-нибудь потом. На выходные. Без тебя.
Света продолжила мазать ему спину. Тёплая мазь, тёплые руки, знакомая спина — широкая, родная, упрямая.
— Я подумаю.
— Над чем тут думать?
— Над тем, возьму ли я тебя с собой.
Вечером они сидели на кухне и ели. Обычную еду — макароны с котлетами, салат из помидоров. Ничего особенного. Но Коля ел так, будто это был лучший ужин в его жизни. Медленно, с удовольствием, без спешки.
— Знаешь, — сказал он, — я только сейчас понял, как это здорово — просто сидеть дома.
— Неужели?
— Да. Горячая вода. Чистые полотенца. Кровать. Ты рядом. Раньше я этого не ценил.
— А теперь ценишь?
— Теперь ценю.
Света улыбнулась. Осторожно, одним уголком рта, как улыбаются, когда хотят поверить, но ещё не до конца решились.
— Коль.
— Что?
— В следующем году в Турцию хочу.
— Турция так Турция.
— Там всё включено.
— Отлично.
— И аквапарк есть.
— Обожаю аквапарки.
— Ты ни разу в жизни не был в аквапарке.
— Значит, пора начинать.
Через неделю жизнь вошла в обычное русло. Коля ходил на работу, Света занималась домом. Спина прошла, укусы зажили, воспоминания о мокрой палатке потихоньку подёрнулись дымкой — но не стёрлись. Что-то в Коле сдвинулось, и обратно не вставало.
Однажды вечером Света застала мужа за странным занятием. Он сидел за компьютером и сосредоточенно листал сайты турагентств.
— Ты чего?
— Смотрю, куда мы можем поехать. Вот, нашёл вариант — Кипр. Слышала про такое?
— Слышала.
— Там тепло, море, и по деньгам вроде подъёмно.
— Коля, до следующего отпуска ещё целый год.
— Ну и что? Заранее надо смотреть. Чтобы выбрать лучшее. А то потом горящие расхватают.
Света села рядом и посмотрела на экран. Фотографии отелей, пляжей, бассейнов. Красивые, яркие, манящие.
— Вот этот мне нравится, — показал Коля. — Смотри, у них там даже спа есть. Массаж какой-то.
— Тайский?
— Написано просто «массаж». Не разбираюсь я в этом.
— Ничего. Разберёшься.
Они сидели рядом, плечо к плечу, листали картинки и спорили, какой отель лучше. Как обычные люди. Как семья, которая наконец учится слышать друг друга.
Петрович позвонил через месяц.
— Слушай, в сентябре свободен?
— А что?
— Подумал, может, на рыбалку съездим? На выходные, недалеко. Там, говорят, места хорошие, и база рядом — с домиками.
— С домиками?
— Ну да. С кроватями. И душ есть. Горячий.
— Интересно.
— Ты подумай. Без фанатизма, просто два дня. Людмила меня отпускает. Я, представь, спросил.
— Спросил?
— Ну да. Ты же сам говорил — спрашивать надо.
Коля положил трубку и посмотрел на Свету.
— Петрович на рыбалку зовёт.
— И что?
— В сентябре, на выходные. Там домики с кроватями и горячий душ.
— Домики — это уже прогресс.
— Ты не против?
— А ты спрашиваешь?
— Спрашиваю.
Света улыбнулась. Широко, по-настоящему.
— Езжай. Только мазь для спины возьми. На всякий случай.
Палатка так и лежала на балконе, свёрнутая комом. Каждый раз, проходя мимо, Света косилась на неё, как на старого врага, которого ещё не похоронили.
— Коль, а палатку что делать будем?
— Выбросим, — ответил он, не задумываясь.
— Правда?
— Правда. Она старая, плесенью воняет. Толку от неё — ноль.
— А как же романтика?
Коля подошёл и обнял жену. Просто так, без повода, среди бела дня на балконе — чего раньше за ним не водилось.
— Романтика — это когда обоим хорошо. А не когда один рыбу ловит, а вторая мучается.
— Философ ты у меня стал.
— Помокни неделю в палатке — тоже философом станешь.
Они вместе отнесли палатку к мусорному контейнеру. Коля смотрел, как она падает внутрь — бесформенная, тяжёлая, пропахшая двадцатью годами упрямства, — и не чувствовал ничего. Ни сожаления, ни ностальгии. Только облегчение. И злость на себя — лёгкую, уже уходящую, но честную.
— Всё, — сказал он. — Эпоха закончилась.
— Какая эпоха?
— Моего личного идиотизма. Который длился слишком долго.
Света засмеялась и взяла его под руку.
Они шли домой, и Коля думал о том, что двадцать два года — это много. Достаточно, чтобы привыкнуть к собственной глухоте и принять её за норму. Но, видимо, не слишком много, чтобы всё испортить.
— Свет.
— Что?
— Спасибо, что не бросила меня после всего этого.
— Я думала.
— И что?
— Решила дать тебе шанс. Один. Последний.
— Не подведу.
Он не подвёл. В следующем году они действительно поехали в Турцию. Отель, бассейн, шведский стол, горки в аквапарке, с которых Коля съехал с таким воплем, что на него обернулся весь пляж. Света хохотала до слёз. Коля вылез из воды, отфыркиваясь, красный и счастливый.
А вечером они сидели на балконе номера, смотрели на море и пили вино из пластиковых стаканчиков.
— Хорошо, — сказал Коля.
— Хорошо, — согласилась Света.
И ей не нужно было ничего добавлять. Потому что иногда «хорошо» — это когда хорошо обоим. И больше ничего не надо.