Две тысячи пятый год. Сегодня он кажется уже легендой, страницей из учебника, но тогда это была наша жизнь. Прошло всего двадцать лет, но тот мир ушел безвозвратно. Дальнобой в ту пору был иным ремеслом — суровым, аскетичным, полным подлинного риска. Не было у нас в кабинах умных телефонов, что шепчут о каждой камере и ведут за руку. Мы штурмовали пространство по бумажным атласам, истёртым на сгибах до прозрачности, полагались на память и чутьё.
Связь с домом была роскошью, доступной лишь на больших стоянках, где можно было раздобыть карточку для таксофона. Это была эпоха настоящих бродяг, пропахших соляркой и дорожной пылью, эпоха свободы, что кружила голову сильнее самого крепкого самогона. Мы с напарником моим, Витьком, чувствовали себя повелителями этой вселенной. Молодые, алчные до денег, мы свято верили, что беда обходит стороной таких, как мы. Витёк был человеком редкой породы.
Знаете таких людей, что способны рассмешить даже каменного идола? Вот это про него. Невысокий, крепко сбитый, в вечно сдвинутой на затылок кепке и с улыбкой, что озаряла всё вокруг. Механиком он был не блестящим, в моторе разбирался постольку-поскольку. Но за рулём сидел, будто приросший к сиденью, а его байки лились рекой, не повторяясь никогда. С ним любой, самый изнурительный рейс, превращался в увлекательное странствие.
Мы работали в паре уже год, и наш экипаж считался в автопарке одним из самых надёжных. В тот день, с которого всё началось, в диспетчерской висел едкий, сизый дым от дешёвых папирос. Начальник колонны, хмурый мужчина с усами, напоминавшими старую щётку для обуви, вызвал нас к себе. На столе лежала карта Скандинавии. Он ткнул толстым пальцем в самую верхнюю точку, туда, где земля обрывается в ледяные пустыни океана.
— Есть заказ, — буркнул он, не отрывая взгляда от бумаг. — Оборудование для рыбаков. Клиент платит втрое. Сроки горят. Никто браться не хочет. Все пугаются прогнозов. Там сейчас зима лютует, полярная ночь. Возьмётесь?
Мы с Витьком переглянулись. Тройная ставка в две тысячи пятом — это были деньги, от которых захватывало дух. На них можно было купить добротную иномарку или вырваться из долговой ямы. В наших головах мгновенно щёлкнули невидимые счёты. Мы даже не подумали тогда о погоде, о том, что резина наша отходила уже два сезона, а наш опыт норвежских зим был, мягко говоря, чисто теоретическим.
— Командир, да мы хоть на Луну груз доставим, если там платят твёрдой валютой! — гаркнул Витёк, с размаху хлопнув ладонью по столу. — Оформляй путевые.
Мы вышли из кабинета окрылённые, будто сорвали джекпот. Если бы знали мы тогда, что подписываем себе приговор, то бежали бы из той конторы без оглядки. Но впереди манили лишь евро и сладкая дурь романтики. Наша машина — красавица «Вольво» двенадцатой модели. Тёмно-синяя кабина, высокая спальня. Внутри — два места, автономная печка, магнитола. Для тех лет — настоящий звездолёт. Мы звали её «Ласточка». Она никогда нас не подводила, и мы верили в неё, как в самих себя.
Подготовка к рейсу напоминала сборы в поход, только весёлый и азартный. Мы поехали на оптовый рынок за провиантом. Сейчас на каждой заправке и кафе, и магазин. А тогда мы везли весь свой мир с собой. В палетный ящик под прицепом ушло три коробки тушёнки, мешок картошки, макароны, чай, сахар и, само собой, блоки сигарет.
— Смотри, сколько добра! — радовался Витёк, запихивая очередную упаковку лапши быстрого приготовления.
— Да, мы там можем зимовать, если что, — усмехнулся я в ответ.
Эта фраза потом будет отдаваться в моей голове навязчивым, зловещим эхом. «Зимовать, если что». Тогда она звучала как беззаботная шутка. Перед выездом мы загнали машину в бокс. Я лично проверил все жидкости: масло, антифриз, тормозуху. Всё было в норме. «Вольво» урчала ровно и размеренно, как сытый зверь. В кузов кинули цепи — тяжёлые, видавшие виды, но верные. В Норвегии без них — никуда. Любой подъём превратится в неприступную крепость. В кабину закинули газовую плитку с баллонами — наш нехитрый камбуз. Чай вскипятить, суп сварить. Казалось, мы предусмотрели всё. Даже канистра со спиртом была — не для возлияний, а для тормозной системы, чтоб не замёрзла. Старая, как мир, шофёрская хитрость.
Выезд назначили на раннее утро. Мороз стоял крепкий, под минус пятнадцать, но небо — ясное, звёздное. Снег скрипел под колёсами пронзительно и чисто. Выхлопная труба пускала в небо густые, белые клубы. Мы вырулили с базы под гитары какой-то модной тогда рок-группы. Настроение было приподнятое, боевое. Впереди — тысячи километров, незнакомые страны и горы денег в финале пути.
На первом же посту ГАИ нас остановил инспектор, молодой лейтенант, явно изнывающий от скуки и ищущий, к чему бы прицепиться. Он долго ходил вокруг «Вольво», постукивал по покрышкам, перелистывал документы.
— Что везёте? — спросил он, заглядывая в накладные.
— Воздух свободы и надежды на светлое будущее! — не задумываясь, выдал Витёк, высунувшись из окна. — А по бумагам — железяки для норвежских рыбаков.
Лейтенант хмыкнул, но улыбку сдержать не смог. Витёк умел растопить лёд в любой душе. Нас отпустили без штрафов и лишних придирок.
— Видал? — подмигнул мне напарник. — Я же говорю, рейс у нас благословенный. Нам даже менты улыбаются.
Мы ехали к границе, чувствуя себя непобедимыми. Машина шла мягко, пожирая километры асфальта. В кабине было тепло, пахло свежесваренным кофе и мандаринами, которые Витёк чистил прямо на ходу. Мы строили воздушные замки из будущих денег, планировали летний отдых, спорили о футболе. Мир за окном проносился яркой, пёстрой лентой, и нам казалось, что мы управляем не просто грузовиком, а собственной судьбой. Мы были асами, повелителями трассы, и ничто не могло сбить нас с пути.
К вечеру мы подъехали к границе. Очередь из фур растянулась на несколько километров, но мы знали одну хитрость и встали в самый быстрый ряд. Всё складывалось слишком гладко, идеально, подозрительно идеально. Но тот внутренний голос, что должен был закричать: «Стойте! Одумайтесь!» — безмолвствовал, заглушённый рокотом мотора и сладким предвкушением большого кушá.
Мы пересекли черту, отделявшую привычный, обжитый мир от суровой северной саги, даже не подозревая, что захлопнули за собой дверь ловушки. Впереди ждала Норвегия, и она уже готовила нам встречу, от которой кровь стынет в жилах.
Паром, разрезающий чёрные, холодные воды Балтики, казался огромным плавучим городом. После тесной, пропахшей соляркой и табаком кабины, он воспринимался как настоящий дворец. Мы с Витьком, смыв с себя дорожную пыль и переодевшись в чистое, чувствовали себя заново рождёнными. Шведский стол ломился от яств: красная рыба, дичь, горы овощей, десерты. Мы накладывали полные тарелки, шутили и подмигивали официанткам. Казалось, жизнь достигла своего апогея. Вокруг гудел интернациональный гул голосов: поляки, немцы, финны. Языковой барьер таял после пары бокалов пива, и все понимали друг друга на универсальном языке жестов и братства дальнобойщиков.
В курилке мы разговорились с одним седым норвежцем. Колоритный дед: борода лопатой, лицо, изрезанное морщинами, словно карта здешних фьордов, и выцветшие, но очень острые голубые глаза. Он курил трубку, выпуская ароматные кольца дыма. Узнав, куда лежит наш путь, старик перестал улыбаться. Он долго и пристально смотрел на нас. Потом медленно покачал головой и на ломаном английском пробормотал что-то про «чёрный перевал».
— Зимой там властвуют тролли, — прохрипел он. — Погода меняется быстрее, чем женщина платья. Лучше подождите весны, парни.
Витёк громко рассмеялся, хлопнув старика по плечу.
— Дед, какие тролли? Мы из России. У нас медведи по улицам ходят. Нас снегом не испугаешь!
Норвежец ничего не ответил. Он лишь грустно посмотрел на нас, как смотрят на неразумных детей, тянущих руки к огню. Мы тогда не придали его словам никакого значения. Подумаешь, стариковские страшилки, чтобы припугнуть зелёных новичков и потешить своё самолюбие.
Утром паром причалил в Стокгольме. Швеция встретила нас безупречным, почти стерильным порядком. Дороги были вычищены до чёрного асфальта. Разметка сияла даже в пасмурный день. Домики у трассы казались сошедшими с рождественских открыток. Мы двигались на север, и пейзаж за окном менялся с каждым часом. Леса становились гуще, мрачнее, горы — выше и неприступнее. Признаки цивилизации постепенно исчезали.
Машин становилось всё меньше, и вскоре мы остались одни на бесконечной серой ленте, врезающейся в горизонт. А потом мы увидели Северное сияние. Сначала это были лишь робкие зеленоватые отсветы на небе. Но через полчаса всё небо полыхало изумрудным, живым огнём. Это была красота такой неземной, гипнотической силы, что мы притормозили на обочине, не в силах ехать дальше. Огромные, светящиеся завесы колыхались над нашими головами, переливаясь от зелёного к фиолетовому и снова к зелёному.
— Магия, — прошептал Витёк, заворожённо глядя вверх. — Ради такого, братан, стоит жить.
В тот миг мы чувствовали себя первооткрывателями, покорителями этих диких краёв. Эта красота опьяняла и усыпляла бдительность. Природа словно заманивала нас в свои объятия, показывая самое прекрасное лицо, прежде чем обнажить клыки.
Но сказка закончилась внезапно и резко. Едва мы пересекли полярный круг, погода переменилась мгновенно. Небо затянулось свинцовым, низким пологом, и повалил снег. Но это был не тот мягкий, пушистый снежок, что идёт в средней полосе. Это была слепая, яростная стена. Ветер швырял в боковушки ледяную крупу почти горизонтально. Видимость упала до каких-то десяти метров. Дворники не справлялись, покрываясь коркой намерзшего льда.
Мы сбавили скорость, но всё равно двигались вперёд с упрямой уверенностью, веря в мощь нашей «Ласточки». Километров через двести мы упёрлись в хвост длинной вереницы фур. Впереди мигали тревожные оранжевые огни проблесковых маячков. Дорогу перекрыл шлагбаум. Полиция и дорожники разворачивали всех в отстойники, специальные парковки для вынужденной стоянки.
— Что случилось? — спросил я по рации у водителя впереди идущей машины.
— Перевал закрыт. Штормовое предупреждение, — ответил хриплый, усталый голос. — Говорят, на двое суток минимум. Стоим, кукуем.
Двое суток. Для нас это была катастрофа. Мы уже мысленно пристроили каждый заработанный евро, и простой в эти планы никак не вписывался.
— Чёрт, шеф нас сожрёт, если мы опоздаем! — нервно постукивал пальцами по рулю Витёк.
Он достал карту и начал водить по ней пальцем.
— Слушай, а помнишь, тот финн на заправке говорил про срезку? Вот она, смотри. Старая лесовозная дорога. Зимник.
Зимник — это дорога-призрак. Её накатывают по снегу и льду лишь зимой, когда болота сковывает морозом. На карте она была обозначена робким, тонким пунктиром.
— Витёк, это риск, — засомневался я. — Там ни связи, ни заправок.
— Да брось! — отмахнулся напарник. — Всего-то километров пятьдесят, и мы выскакиваем уже за перевалом. Кучу времени и солярки сэкономим. Глянь, местные туда ныряют!
И правда, какой-то видавший виды лесовоз, не сбавляя хода, резко свернул с трассы на неприметный съезд, уводящий в чёрную пасть леса. Жадность и самоуверенность перевесили тихий голос здравого смысла. Мы не хотели томиться двое суток в очереди, слушая храп соседей. Мы хотели быть первыми, самыми хитрыми, самыми быстрыми. Я включил поворотник и выкрутил руль. Тяжёлая машина, скрипнув рессорами, съехала с освещённого, безопасного шоссе в кромешную тьму.
Как только свет фонарей остался позади, мир сузился до двух бледных лучей наших фар, выхватывающих из мрака бесконечные шеренги вековых сосен. Мы ещё не знали, что в этот самый момент пересекли черту, из-за которой возвращаются не все. А через полчаса медленной, осторожной езды на панели приборов погас последний значок сети. Связь с внешним миром оборвалась окончательно. Теперь мы остались совсем одни.
Мы ещё не знали, что в этот самый момент пересекли незримую черту, за которой остаётся прошлая жизнь. А через полчаса неторопливого продвижения на панели приборов погас последний значок мобильной сети, будто кто-то щёлкнул выключателем. Связь с миром оборвалась навсегда. Теперь мы были один на один с этой ледяной пустотой.
Первые километры зимника казались нам забавным, щекочущим нервы аттракционом. Лес вплотную обступил дорогу, как стена тёмной крепости. Огромные, заснеженные лапы елей тяжело хлестали по зеркалам, словно пытаясь отогнать чужаков прочь. Но это сомнительное веселье испарилось без следа минут через сорок. Тропа, если её можно было так назвать, стала резко сужаться. Колеи превратились в глубокие рытвины, скрытые под снегом. Машину начало безжалостно швырять из стороны в сторону, будто утлый челн в штормовом море. Снег под колёсами оказался коварным, обманчиво рыхлым — он не держал, а лишь предательски проваливался.
«Ласточка» ревела, вгрызаясь в это белое месиво, но с каждым метром её движение становилось всё тяжелее, мучительнее. Я физически чувствовал, как напрягается металл, как дрожит и бьётся в моих ладонях руль, передавая трепет всей двадцатитонной махины. Витёк притих, вцепившись обеими руками в поручень над дверью. Его неиссякаемый поток шуток иссяк. Мы оба понимали теперь простую и страшную истину: если мы здесь встанем, развернуться будет некуда. Обратного пути не существовало. Оставалось только одно — пробиваться вперёд, сквозь эту снежную ловушку.
Подъём начался внезапно, коварно. Крутой, затяжной змей, покрытый голым льдом, который злобно припорошило свежим снегом. Я мгновенно переключился на пониженную передачу, включил блокировку дифференциала — эта система заставляет все ведущие колёса грести сообща, не давая ни одному из них беспомощно буксовать в пустоте. Грузовик, натужно воя из последних сил, пополз вверх. Стрелка тахометра плясала в красной зоне, крича о том, что мотор работает за гранью своих возможностей. Мы ползли сантиметр за сантиметром, вцепившись глазами в невидимую вершину холма, беззвучно молясь всем известным нам богам асфальта и гравия.
И вот, когда до ровного участка оставалось, казалось, рукой подать, случилось то, чего в глубине души боится каждый, кто провёл за баранкой не один год. Раздался оглушительный, чудовищный удар. Словно невидимая исполинская кувалда со всего маху опустилась на днище кабины. Машину дёрнуло с такой силой, что мы едва не вылетели из кресел, а ремни безопасности впились в грудь жгучей болью. Мотор мгновенно захлебнулся и затих. В кабине воцарилась звенящая, гнетущая тишина, от которой закладывало уши. Лишь ветер выл за стёклами, да где-то в недрах остывающего железа тихо потрескивал металл.
Гидроусилитель руля умер. Панель приборов вспыхнула зловещей гирляндой красных, обвинительных ламп.
— Что это было? — прошептал Витёк, и в его голосе я услышал неприкрытую дрожь.
Я не ответил. Дрожащей от холода и адреналина рукой я повернул ключ в зажигании. Стартер щёлкнул один-единственный раз, сухо и беспомощно. Двигатель даже не попытался вздохнуть. Это был клин. Самое страшное, самое окончательное слово в лексиконе любого механика. Оно означало, что внутренности мотора разрушились и сплелись в мёртвый, неподвижный узел.
Мы вышли наружу, чтобы оценить масштаб катастрофы. Мороз ударил в лицо с силой профессионального боксёра. Воздух казался сплошным битым стеклом — каждый вдох обжигал и резал лёгкие. Ноздри слипались мгновенно. Термометра у нас не было, но любой, кто знает север, поймёт: когда плевок замерзает, не долетев до земли, это значит – ниже тридцати пяти.
Я поднял кабину. Даже в тусклом, жёлтом свете карманного фонарика картина была ужасающей. Из блока цилиндров сочилась чёрная, густая, как смола, смазка, а сбоку торчал рваный, искореженный осколок металла. «Рука дружбы» — так на нашем шофёрском сленге называли ситуацию, когда деталь пробивает блок насквозь в прощальном рукопожатии. Это был конец. Наша мощная, надёжная «Ласточка» в одно мгновение превратилась в груду бесполезного, мёртвого железа. Починить такое в полевых условиях невозможно даже летом, в тёплом гараже. А зимой, в сердце полярной ночи, без инструментов и запчастей — это был окончательный, бесповоротный приговор.
Мы молча опустили кабину и забрались обратно внутрь. Там ещё теплилось остаточное тепло от печки, но мы знали — оно ненадолго. Железо на таком морозе выстывает мгновенно, безжалостно. Эйфория от авантюры сменилась липким, холодным страхом, который начал медленно заползать под одежду, к самому сердцу. Мы оказались в западне: одни посреди бесконечного дикого леса, без связи, без возможности сдвинуться с места, без малейшей надежды, что по этой богом забытой дороге кто-то проедет.
Единственной тонкой нитью, связывавшей нас с жизнью, была «автономка» — маленький независимый обогреватель, работавший на солярке. Это было наше сердце. Пока оно бьётся, мы живы. Я нажал кнопку пуска на потрёпанном пульте. Насос начал тихо щёлкать, закачивая топливо. Загудел вентилятор. Мы затаили дыхание, вслушиваясь в этот звук, как в спасительную симфонию.
И тут вместо ровного, убаюкивающего гула печка издала странный, скрежещущий визг, словно внутри неё что-то рванулось и оборвалось. Она чихнула едким, сизым дымом прямо в салон и затихла. Мы переглянулись в полумраке. В расширенных, тёмных зрачках Витька я увидел настоящий, первобытный ужас. Я снова, с отчаянием, вдавил кнопку. Мы смотрели на маленький красный диод, как на икону. Он мигал, указывая на ошибку, а затем… загорелся ровным светом. Из-под спального места донёсся тихий щелчок, и вентилятор, хоть и с тяжёлой натугой, снова завращался. Тонкая, слабая струйка тёплого воздуха потянулась в салон.
Мы выдохли. Это была не победа. Это была лишь короткая, хрупкая отсрочка. Но звук работы был неправильным — печка выла, срываясь на хрип, её обороты плавали, как лист на ветру. Причина пришла ко мне почти сразу. Наши аккумуляторы. Мы ехали медленно, с полным светом и обогревом, и генератор не успевал их заряжать. А теперь, когда главный мотор замолчал навсегда, взять заряд было неоткуда. Печка высасывала последние соки из батарей. Мы стали заложниками безжалостных законов физики. Дизеля в баке было полно, но без электричества умная электроника не могла ни качать топливо, ни крутить вентилятор.
Наступила первая ночь в ледяном плену. Мы натянули на себя всё, что нашли: по две пары штанов, все свитеры, рабочие куртки поверх. Витёк намотал на шею махровое полотенце, похожее на толстый, нелепый шарф. Лезть на верхнюю полку не стали — да, там теплее, тепло поднимается вверх, но вдвоём в той тесноте было не выжить. Мы остались внизу, на водительском и пассажирском креслах, сгорбленные, с руками, глубоко запрятанными в рукава.
— Может, пойдём? — тихо, почти беззвучно спросил Витёк, глядя в чёрное, непроглядное стекло, за которым выла вьюга. — До трассы километров двадцать назад. Дойдём за ночь, если упрёмся.
— Не дойдём, — жёстко, почти резко отрезал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и не допускал возражений. — Ты выходил наружу? Снег уже по пояс. Мы пройдём километр, выбьемся из сил и взмокнем. А потом мороз схватит мокрую одежду, и мы просто сядем в сугроб и уснём. Навсегда. Пока мы в этой железной коробке — у нас есть шанс. Стены хоть как-то защищают от ветра.
Мы решили провести ревизию припасов. Две банки тушёнки, буханка хлеба, уже начавшая превращаться в ледяной камень, пачка чая и жалкая горстка сахара. Газовая плитка пока работала исправно, и мы сумели вскипятить немного воды. Горячий, обжигающий чай на минуту разлился внутри теплом, создав иллюзию, что всё не так безнадёжно. Мы сидели в полумраке, освещённые лишь тусклым светом приборной панели, который я тут же погасил, выдернув предохранитель, — нужно было экономить каждую крупицу драгоценной энергии.
Время текло с невыносимой, тягучей медленностью, как застывающая на морозе смола. Мы изо всех сил старались не спать, боясь пропустить спасительный луч фар, если вдруг чудо свершится и кто-то появится на этой дороге. Но дорога оставалась пустой, чёрной и безмолвной. Снаружи бушевала ледяная стихия, а внутри нашего маленького, хрупкого убежища становилось всё тише, всё холоднее. Печка работала всё хуже. Поток воздуха ослабевал, становясь едва тёплым, а затем и вовсе чуть ощутимым. Я понимал — напряжение в сети падает катастрофически. Аккумуляторы умирали.
Мы выключили абсолютно всё, что только можно было выключить, даже рацию — она всё равно молчала, только шипела на пустой частоте, как змея. Мы сидели в полной, беспросветной темноте и слушали, как ветер скребёт обшивку кабины ледяными, нетерпеливыми когтями, словно пытаясь вскрыть этот консервный ящик.
— Знаешь? — вдруг сказал Витёк, и его голос прозвучал в темноте особенно гулко и хрупко. — А я ведь матери не позвонил. Думал, доедем до места, куплю местную симку и наберу. Сказал же, позвоню в среду.
— Наберёшь ещё, — буркнул я, хотя с каждым часом уверенности в этом оставалось всё меньше. Язык стал тяжёлым, слова — ватными. — Вот вытащит кто, первым делом — к таксофону. Позвонишь.
Под утро, когда за окном только-только начала мертвенно сереть полярная мгла, словно свет просачивался сквозь толстый слой пепла, случилось то, чего мы боялись. Вентилятор отопителя сделал последний, жалобный оборот, издал звук, похожий на предсмертный вздох, и затих. Ритмичные, убаюкивавшие нас щелчки топливного насоса прекратились. Воцарилась абсолютная, звенящая тишина, которая давила на уши и на разум сильнее самого оглушительного рева.
Я в панике снова и снова тыкал в потрёпанную кнопку пуска, будто мог силой воли вдохнуть жизнь в бездушную электронику. Но пульт лишь безжизненно, равнодушно мигал красным глазком, констатируя неоспоримый факт: батареи разрядились.
Через час, может два — время потеряло смысл — температура внутри кабины сравнялась с уличной. Вода в оставленном на полу чайнике покрылась мутной коркой льда прямо на наших глазах. Наше дыхание превращалось в густой, тяжёлый пар, который тут же оседал на воротниках тонким инеем. Железные стены нашей крепости промёрзли насквозь и покрылись изнутри белым, пушистым налётом, словно саваном. Крепость пала.
Теперь от лютого, почти сорокаградусного мороза, который напирал снаружи, нас отделяли лишь несколько слоёв промозглой одежды и наша собственная, слишком хрупкая кожа. И самое страшное — я заметил, что Витёк, который всю ночь дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, вдруг затих. Перестал трястись.
Начались вторые сутки нашего заточения. Холод перестал быть просто внешним фактором. Он превратился в живое, плотное, невидимое существо, которое уселось между нами, третьим пассажиром. Оно проникало везде: под застёжки, под термобельё, в ботинки. Даже мысли стали вязкими, замороженными, будто мозг с трудом прокручивал тяжёлые шестерёнки. Я отчётливо понимал, что если мы продолжим просто сидеть и ждать, то к вечеру станем неотъемлемой частью этого ледяного пейзажа — двумя молчаливыми статуями.
Витёк сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на заиндевевшее стекло. Его лицо стало пугающе бледным, почти восковым, а губы приобрели синюшный, неживой оттенок. Тот факт, что он перестал дрожать, напугал меня больше всего. Где-то в глубине памяти всплыло обрывки знаний: в медицине это называют стадией глубокого переохлаждения. Организм сдаётся. Он прекращает безнадёжную борьбу за тепло.
Нужно было действовать. Немедленно и радикально.
— Вставай, Витя! — гаркнул я, грубо отряхивая его за плечо, пытаясь пробиться через туман в его глазах. — Вставай! Нам нужны дрова. Будем вскрывать прицеп.
Витёк посмотрел на меня мутным, невидящим взглядом, словно не узнавая, но медленно, с огромным трудом, кивнул.
Для любого международного перевозчика сорвать таможенную пломбу без инспектора — это тягчайшее преступление. Это конец карьеры, гигантские штрафы, чёрные списки и, возможно, тюрьма. Трос с пломбой — это священная корова, неприкосновенная граница. Но сейчас на кону стояли не деньги и не репутация, а сама материя нашей жизни. Я достал из ящика с инструментами тяжёлые кусачки. Руки в промерзших перчатках почти не слушались, пальцы одеревенели. Металл обжигал холодом даже сквозь ткань.
Я подошёл к задним воротам прицепа. Щёлк. Звонкий, сухой звук разрезал тишину. Трос упал на снег, как отрубленная голова. В этот миг я почувствовал себя самым настоящим преступником, мародёром, грабящим собственный, доверенный тебе корабль. Но я приказал совести заткнуться. Мы распахнули тяжёлые ворота.
Внутри, в гробовой темноте фургона, стояли огромные, безликие ящики с тем самым оборудованием. Железо. Бесполезное, ледяное железо, которое не даст ни капли тепла. Но ящики стояли на деревянных палетах. Дерево. Сухая, звонкая древесина. Это было наше единственное спасение.
У нас не было топора, поэтому мы действовали как первобытные дикари. Я взял длинную, холодную монтировку и начал со звериным остервенением крушить поддоны прямо в кузове. Глухие удары, треск ломающегося дерева, летящие во все стороны щепки. Это была адская, бессмысленная работа. На таком морозе дерево становится твёрдым, как гранит, а сил у нас почти не оставалось. Я работал за двоих, потому что Витёк быстро выдохся. Он просто стоял рядом, качаясь от ветра, и тупо держал в руках охапку досок, которую я ему вручил.
Мы набрали столько, сколько смогли унести, и потащили этот бесценный груз обратно в кабину. Разводить открытый огонь внутри пластиковой и тканевой кабины современного грузовика — это чистейшее безумие. Но выбора не было. Я нашёл старое оцинкованное ведро, в котором хранилась ветошь, вытряхнул тряпки и поставил его на голый металл пола перед пассажирским сиденьем, предварительно убрав все коврики.
Мы накрошили бумаги из путевых листов, плеснули немного солярки, которую с огромным трудом сцедили из системы, и чиркнули зажигалкой. Пламя вспыхнуло жадно, ярко, ослепительно. Чёрный, едкий, жирный дым мгновенно заполнил всё крошечное пространство. Мы приоткрыли боковые окна на пару сантиметров, чтобы создать тягу и не угореть заживо.
Это был сюрреалистичный, почти кошмарный быт. Мы сидели в дорогой иномарке, внутри которой, как в пещере, горел костёр в грязном ведре. Дым ел глаза, слёзы текли ручьями, мы задыхались и кашляли. Но зато пошло тепло. Живое, настоящее, осязаемое тепло от открытого пламени. Мы протягивали к огню окоченевшие, белые руки, чувствуя, как страшная боль отступает, сменяясь болезненным, но таким желанным покалыванием. Казалось, мы отвоевали у зимы ещё несколько часов жизни.
Я растопил снег в кружке и протянул кипяток напарнику.
— Ну как ты, брат? — спросил я, пытаясь вложить в голос хоть крупицу уверенности. — Сейчас согреемся как следует. Прорвёмся.
Витёк сделал глоток, но вдруг закашлялся. Это был не тот кашель, что от дыма. Это был глухой, лающий, раздирающий звук, идущий откуда-то из самых глубин грудной клетки. Он поднял на меня глаза, и я увидел в них что-то, от чего мне стало в тысячу раз страшнее, чем от самого лютого холода. В его взгляде потухла последняя искра разума, исчез тот озорной, живой парень, которого я знал. Там осталась лишь пустота и безразличная усталость.
— А знаешь… — тихо, хрипло прошептал он, глядя не на меня, а сквозь пламя, куда-то вдаль. — Мне совсем не холодно. Тут даже жарко. Как в Ташкенте, помнишь, в той командировке? Зачем мы печку включили? Выключай, спать мешает.
Он начал расстёгивать куртку. Я схватил его за руки, пытаясь остановить, но он сопротивлялся с неожиданной, противоестественной силой.
— Витя, не дури! Это обман, тебе кажется! — кричал я, с силой застёгивая молнию обратно.
Но он уже не слышал. Он откинул голову на спинку сиденья, закрыл глаза и улыбнулся какой-то детской, блаженной улыбкой.
— Мама пельмени сварила, — прошептал он губами, на которых выступила синева. — Сейчас поем и спать.
В этот момент я с леденящей ясностью понял, что теряю его. Мой напарник, мой брат по несчастью, ускользал туда, откуда не возвращаются, и я был бессилен удержать его на этом краю.
Третьи сутки нашего ледяного плена начались с того, что у нас закончилось топливо для костра. Всё, что мы смогли вынести из кузова, превратилось в холодную серую золу на дне ведра. Идти за новой порцией дров сил уже не было. Совсем. Холод вытянул из нас последние капли энергии, а голод методично добивал остатки воли. Последнюю банку тушёнки мы съели ещё вчера, разделив до последнего кусочка жира, до последней капли сока.
Теперь у нас оставался только чёрный хлеб, промёрзший настолько, что напоминал булыжник. Мы кололи его обухом монтировки, как первобытные люди, и клали ледяные крошки в рот, пытаясь растопить их языком, чтобы хоть что-то проглотить. Желудок сводило мучительной, пустой судорогой. Он требовал пищи, а мы могли предложить ему лишь холодную, безвкусную воду из растопленного снега.
Витёк слабел прямо на глазах. Если в начале этого кошмара он был неиссякаемым источником энергии и дурацких шуток, то теперь превратился в его бледную, угасающую тень. Лицо осунулось, щёки впали, глаза, запавшие в тёмные круги, блестели нездоровым, лихорадочным блеском. Периоды полной апатии, когда он просто сидел и смотрел в пустоту, сменялись внезапными, пугающими вспышками активности. Гипотермия — коварный враг. Она бьёт не только по телу, но и по разуму, отключая инстинкты, стирая границы между реальностью и бредом.
Ближе к тому, что я счёл обеденным временем, напарник вдруг резко вскочил с сиденья.
— Слышишь?! — закричал он, уставившись на закрытую дверь, его голос сорвался на визг. — Парни приехали! Вон сигналят! Надо выходить, а то уедут без нас!
За окном не было ничего, кроме воющей, белой мглы. Никаких машин, никаких гудков. Только ветер, насмешливо завывавший в такт его бреду.
— Витя, сядь! — Я схватил его за рукав. — Там никого нет! Это ветер!
— Пусти! — Он рванулся с неожиданной, дикой силой. — Я домой хочу! У меня смена закончилась!
Он вцепился в ручку двери и с остервенением попытался её открыть. Я понимал: если он выйдет сейчас в таком состоянии, он пройдёт десять шагов, упадёт в сугроб и уже никогда не встанет. Я навалился на него всем своим ослабевшим телом, оттаскивая от выхода. Мы боролись в тесной, ледяной кабине, как два призрака, два обессиленных существа, одно из которых уже наполовину принадлежало другому миру. Я кое-как усадил его обратно и заблокировал дверь своим телом, прислонившись к ней спиной, готовый принять новый удар.
К вечеру буря за окном, казалось, набрала ещё большую мощь, а Витёк, наоборот, окончательно затих. Он больше не рвался наружу, не кричал. Он просто свернулся калачиком на пассажирском сиденье, подтянув колени к подбородку, и начал тихо, монотонно рассказывать что-то бессвязное. Он говорил о летней рыбалке, о том, как хорошо клевал карась на утренней зорьке, какая тёплая и ласковая была вода в речке. Он улыбался своим воспоминаниям, и от этой блаженной, отстранённой улыбки у меня сжималось сердце ледяным комом.
Я слушал его тихий шёпот, и мне самому начинало чудиться, что в кабине пахнет не гарью и морозом, а речной тиной, нагретой солнцем травой и дымком костра. Это был самый опасный момент — поверить в эту сладкую, смертельную иллюзию тепла. Я щипал себя за щёки до боли, бил ладонями по окоченевшим ногам, чтобы не провалиться в этот обманчивый, манящий сон.
— Знаешь… — вдруг чётко, почти ясно сказал Витёк, медленно поворачивая ко мне голову. Его взгляд был спокойным, умиротворённым. — Я, пожалуй, вздремну немного. Устал очень. Ты разбуди меня, когда наши приедут.
— Спи, брат, спи, — прохрипел я, поправляя на нём сползшую куртку. Голос сел, звук едва выходил из горла. — Набирайся сил.
Он закрыл глаза и глубоко, ровно вздохнул. Его дыхание, которое до этого вырывалось густыми облачками пара, стало почти незаметным, лёгким, как пух. В кабине наступила тишина, ещё более гнетущая, чем раньше. Я сидел рядом, не смея шевельнуться, стараясь сохранить под одеждой последние, угасающие островки тепла. Часы текли медленно, неумолимо, растворяясь в бесконечной, холодной ночи.
Темнота полярной ночи окутала грузовик плотным, непроглядным саваном. Я периодически окликал напарника, но он не отзывался. «Пусть поспит», — тупо думал я, цепляясь за эту слабую соломинку. «Сон лечит». Моё собственное сознание тоже начало мутиться, плавиться на краях. Грань между реальностью и бредом стёрлась, стала тонкой, как паутинка. Мне казалось, что мы просто стоим на обычной стоянке под Москвой, и стоит лишь повернуть ключ — мотор зарычит, печка наполнит кабину живительным жаром.
Под утро меня разбудил холод. Такой лютый, пронизывающий до костей, что казалось, будто с меня содрали кожу живьём. Я с неимоверным трудом разлепил смёрзшиеся ресницы. В кабине было странно, призрачно светло — лунный свет, преломлённый в ледяных кристаллах на стекле, лился внутрь мертвенным сиянием. Я посмотрел на Витька. Он сидел в той же позе, не шелохнувшись. На его ресницах, усах и даже на капюшоне куртки лежал толстый, пушистый слой инея, словно он превращался в ледяную статую.
— Витя? — позвал я. Голос прозвучал глухо, отдалённо, будто из соседней комнаты.
Тишина.
Я протянул руку, и дрожащей ладонью коснулся его плеча. Сквозь толстый слой пуховика я почувствовал нечто, от чего моё сердце на мгновение остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой. Нечеловеческую, каменную твёрдость. Я сорвал перчатку и, затаив дыхание, прикоснулся к его щеке. Кожа была холоднее любого металла, холоднее льда, холоднее самой смерти. Меня отшатнуло назад. Я ударился спиной о водительскую дверь. В горле встал ком, и из него попытался вырваться крик, но вместо звука получился только сиплый, хриплый выдох.
Мой напарник. Мой друг. Человек, с которым я делил хлеб, дорогу, смех и страх — ушёл. Он перестал бороться и отправился в свой вечный, последний рейс, оставив меня одного в этой железной могиле. И самое страшное пришло не сразу. Оно накрыло меня через несколько секунд, когда до моего замерзающего, затуманенного мозга дошла простая и чудовищная мысль: теперь я здесь совершенно один. Заперт в коробке размером два на два метра с тем, кто ещё вчера был живым, дышащим человеком, а теперь стал немым, ледяным памятником нашему безрассудству.
Я посмотрел в его застывшее, побелевшее от инея лицо, и мне почудилось, что он смотрит на меня сквозь сомкнутые веки. Безмолвный, тяжёлый взгляд, который, казалось, спрашивал: «А ты почему ещё здесь?»
Не знаю, сколько времени я просидел так, не отрывая взгляда от него. Час, два, целую вечность. Время в этом ледяном склепе потеряло всякий смысл, растеклось и застыло. Страх, который сначала сковал меня леденящими тисками, постепенно сменился тупым, тяжёлым, всепоглощающим безразличием. Мозг отказывался принимать реальность, отгораживался бредом. Мне казалось, что это какая-то злая, дурацкая шутка. Вот-вот он дрогнет, моргнёт, сплюнет, хлопнет меня по плечу и скажет своим хрипловатым голосом: «Ну что, повёлся, братан?»
Но он не моргал. Иней на его лице становился только гуще, превращаясь в сплошную белую маску. Я не выдержал. Сорвал с вешалки свою запасную, грязную куртку и накрыл ею его лицо. Не потому что хотел согреть — это было уже бессмысленно. А потому что больше не мог выносить этот неподвижный, уходящий в никуда взгляд.
Теперь я остался абсолютно один в радиусе, наверное, сотен километров. Один на один с дикой, бездушной природой, которая уже забрала мою половину и теперь терпеливо, без спешки ждала, когда догорит и вторая свеча.
В какой-то момент тишина стала настолько плотной, абсолютной, что у меня начались слуховые галлюцинации. Сначала мне почудился далёкий, низкий гул дизельного мотора. Я встрепенулся, сердце забилось, как бешеное. Неужели? Я прижался лицом к ледяному стеклу, пытаясь разглядеть хоть намёк на свет в белой, кружащейся мгле. Но там не было ничего. Только ветер и нескончаемый снег. Потом я отчётливо услышал голос Витька. Совсем рядом, прямо над ухом, он спросил: «Ты чайник поставил?»
Я резко обернулся, уже готовый ответить, но увидел только пустую верхнюю полку и накрытую курткой неподвижную фигуру на сиденье.
— Витя? — прошептал я дрожащими, потрескавшимися губами. — Ты здесь?
Ответа не было. Только вой ветра. Я понял, что начинаю сходить с ума. Холод добрался до самых извилин, отключая логику, смешивая явь и бред в одно липкое, тягучее месиво. Мне захотелось просто лечь рядом, закрыть глаза и раствориться в этом голосе, в этой сладкой иллюзии, что я не один. Перестать бороться. Перестать чувствовать адскую боль в отмороженных пальцах ног и рук. Просто уснуть. Сладкая, тёплая дремота уже начала окутывать сознание мягким, манящим одеялом, зовя за собой.
Я машинально, почти бессознательно сунул руку в карман штанов. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, гладкое, привычное. Зажигалка. Простая, жёлтая, дешёвая газовая зажигалка, которую я купил на сдачу где-то под Петрозаводском. Я достал её. Руки тряслись так сильно, что я едва удержал этот кусочек пластика. Большим пальцем я нажал на клапан. Вспыхнул маленький, слабый, жёлтый огонёк. Он трепетал на сквозняке, такой хрупкий, такой живой.
Я смотрел на это пламя как заворожённый. Это была жизнь. Это была энергия. И вдруг — точно молния в кромешной тьме — в моей затуманенной голове вспыхнула мысль. Обрывок памяти. Старая, запылённая шофёрская байка, которую я слышал ещё в автошколе от седого инструктора, воевавшего на северных трассах. О том, как выживали водители в советские времена, когда ломались их «Уралы» и «Кразы» в глухой тайге.
У меня не было дров. Не было угля. Но у меня была машина. А у машины были колёса. Резина. Огромные, тяжёлые покрышки, в которых заключены киловатты тепловой энергии. Если поджечь колесо, оно будет гореть долго, жарко. И, самое главное, даст густой, чёрный, жирный дым. Этот дым на фоне белоснежной тундры будет виден за десятки километров. Это не просто костёр. Это сигнал бедствия, который невозможно не заметить. Чёрный маяк в белом аду.
Мой последний шанс.
Но чтобы это сделать, мне нужно было совершить невозможное. Выйти наружу, в этот ледяной ад. И в одиночку, будучи полуживым от голода и холода, снять колесо.
Я сжал зажигалку в кулаке так, что мои костяшки побелели. Взгляд упал на раму прицепа. Запаска. Она висит под днищем. Добраться до неё проще всего. Я понимал, что у меня будет только одна попытка. Один шанс. Если я не смогу открутить замёрзшие гайки, если зажигалка погаснет на ветру — это конец. Финал.
Я глубоко, с хрипом вдохнул, собирая в кулак последние крохи воли, и толкнул примёрзшую дверь кабины. Она поддалась с тяжёлым скрипом. Я буквально вывалился наружу, прямо в сугроб. Ноги, затёкшие и потерявшие чувствительность за эти дни, не выдержали, подогнулись, и я рухнул лицом в жёсткий, колкий наст. Снег обжёг щёки, словно кислота. Ветер тут же набросился на меня со всей яростью, пытаясь выдуть из-под куртки те жалкие остатки тепла, которые я ещё хранил. Первой мыслью, ясной и соблазнительной, было — остаться лежать. Это казалось таким лёгким, таким правильным решением. Просто закрыть глаза и слиться с этим белым безмолвием.
Но где-то в самой глубине, в древнейшей части мозга, отвечающей за выживание, зазвенел тревожный, неумолимый колокольчик. Вставай. Если не встанешь сейчас — не встанешь уже никогда.
Я зарычал, глухо, по-звериному, и, опираясь на онемевшие локти, заставил себя подняться на четвереньки. Моя цель — запасное колесо. Оно висело на раме, тяжёлое, грязное, покрытое коркой льда и снега. Чтобы его снять, нужно было открутить стопорный болт и провернуть лебёдку. В обычном состоянии — дело пяти минут. Сейчас, когда пальцы не гнулись, а каждое движение отдавалось болью во всём теле, это превращалось в подвиг, на который у меня, возможно, не хватит сил.
Я подполз под прицеп. Здесь, в этой узкой щели, ветра было чуть меньше, но от промёрзшего до синевы металла веяло таким холодом, от которого стыла душа. Я нашёл в ящике монтировку. Железо моментально прилипло к мокрой перчатке. Я вставил вороток в гнездо лебёдки и налег на него всем своим весом. Механизм, забитый грязью и льдом, не поддавался. Я плакал от бессилия и ярости. Слёзы замерзали на ресницах, но я продолжал давить, упираясь грудью в холодный металл, пока в мышцах не свело спину. И вдруг — громкий, звонкий щелчок! Лёд треснул, и шестерня с скрежетом провернулась. Колесо с глухим, тяжёлым стуком упало на снег.
Теперь предстояло самое сложное. Оттащить эту стокилограммовую резиновую глыбу подальше от машины. Жечь её прямо под прицепом было нельзя — сгорит и груз, и я вместе с ним. Я упёрся плечом в холодную, скользкую покрышку. Сил не было совсем. Я толкал её сантиметр за сантиметром, проваливаясь в снег по пояс, задыхаясь от ледяного воздуха, который разрывал лёгкие изнутри. Казалось, я толкаю не колесо, а саму земную ось.
Протащив её метров десять, я рухнул рядом, хватая ртом воздух, который не давал насыщения. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Но останавливаться было нельзя. Резина сама не загорится. Нужен был сильный розжиг.
Я, шатаясь, вернулся к машине, открыл горловину топливного бака. Уровень солярки был где-то на самом дне. Рукой не достать. Тогда я сделал то, что в любой другой ситуации назвал бы вандализмом и безумием. Я сорвал с себя промасленную рабочую жилетку, привязал её к концу монтировки и опустил в горловину. Ткань жадно, медленно впитала густое, помутневшее от мороза топливо. Это был мой факел.
Я вернулся к колесу. Руки дрожали так, что я боялся выронить зажигалку в снег. Потерять её сейчас значило подписать себе смертный приговор. Я сложил пропитанную соляркой жилетку внутрь покрышки, набросал туда же клочья старых накладных из карманов. Затем сложил ладони лодочкой, пытаясь защитить слабый огонёк от ветра, и поднёс пламя к ткани.
Секунда. Две. Три. Зажигалка нагрелась докрасна и обожгла мне палец, но я не отдернул руку. И вот — маленький жёлтый язычок лизнул промасленную ткань. Солярка вспыхнула неохотно, с шипением и чёрным дымком, но огонь начал разгораться. Жёлтое пламя поползло вверх, принялось лизать чёрную, морозную резину.
Через пять минут случилось то, ради чего я умирал здесь, на этом морозе. Резина занялась. Густой, аспидно-чёрный, невероятно жирный дым повалил клубами. Он поднимался вертикально вверх, вопреки ветру, высокой чёрной колонной на фоне ослепительно-белого снега и свинцового неба. Это был самый грязный, самый вонючий, но самый прекрасный костёр в моей жизни.
Я сидел рядом, протянув руки к жаркому дыханию огня, жадно ловя это ядовитое, но такое желанное тепло. Дым ел глаза, слепил, я кашлял, выплёвывая чёрную копоть, но мне было плевать. Я чувствовал, как жизнь, словно отлив, начинает по капле возвращаться в онемевшие пальцы. Этот чёрный столб дыма был моим криком. Моим последним, отчаянным SOS, отправленным в равнодушную вселенную. Его должно было быть видно за десятки километров.
Я просидел у костра час, может, два. Я смотрел на огонь и беззвучно разговаривал с ним, умоляя, чтобы кто-нибудь увидел этот знак. Но горизонт оставался пустым. Только бесконечная тундра и свинцовое небо.
Огонь начал слабеть. Резина прогорала, оставляя после себя лишь металлический корд, торчащий из пепла, как обгоревший скелет. Тепло уходило. И вместе с последними языками пламени угасала и моя надежда. Я понял. Чуда не будет. Небо пусто. Никто не придёт. Никто не видел мой чёрный маяк.
Он погас, растворившись в серых сумерках наступающей полярной ночи. Сил возвращаться в кабину почти не осталось, но древний инстинкт, тупой и упрямый, гнал меня обратно в укрытие. Я пополз по снегу, уже не чувствуя ни рук, ни ног. Как я забрался внутрь — не помню. Провал в памяти. Очнулся я уже на своём сиденье, рядом с молчаливой, накрытой фигурой Витька. В кабине было так же холодно, как и на улице, только не было этого сдирающего кожу ветра.
Я захлопнул дверь, и этот щелчок замка прозвучал как приговор. Окончательный. Патроны кончились. Бороться больше нечем. Я откинул голову на подголовник и уставился в потолок кабины. Странно, но страха больше не было. Ни капли. Было лишь огромное, всепоглощающее спокойствие и одно желание — чтобы всё это поскорее закончилось. Я закрыл глаза, готовясь к долгому, глубокому сну, такому же, как у моего напарника. Сознание начало уплывать, унося меня в тёплые, мягкие, тёмные волны, где не было ни боли, ни холода, ни тоски.
И в тот самый миг, когда я уже почти переступил через последнюю черту, сквозь ватную пелену в ушах пробился звук. Сначала тихий, едва уловимый, на самой грани слышимости. Потом — громче. Отчётливее. Ритмичный, низкий рокот, не похожий на завывания ветра. Я решил, что это галлюцинация. Последняя, самая яркая вспышка угасающего сознания.
Но звук нарастал. Превращался из низкого гула в мощный, раскатистый рык. И тут кабину, погружённую в тьму, прорезал ослепительный, белый, режущий свет. Он бил прямо в лобовое стекло, выжигая сетчатку, но я даже не зажмурился. Я смотрел на этот свет как на божественное откровение, как на явление самой жизни.
Дверь, которую я заблокировал своим телом, рванули с такой силой, что замок хрустнул и подался. В салон ворвался вихрь колкого снега и слепящий луч мощного фонаря.
— Эй! Есть тут кто живой?! — крикнул грубый голос на английском, но с таким жёстким, северным акцентом, что он показался мне родным, почти своим.
Я хотел закричать: «Я здесь! Живой!» Но из моего горла вырвался только жалкий, сиплый свист. Язык примёрз к нёбу, губы не слушались, лицо было сковано льдом. В проём двери заглянул человек. Огромный красный пуховик, лыжные очки, закрывающие пол-лица, меховая шапка. Он посветил фонарём мне прямо в лицо, заставив зажмуриться, потом резко перевёл луч на накрытую курткой фигуру Витька. На секунду он замер. Потом резко обернулся и крикнул кому-то снаружи:
— Сюда! Быстрее! Один тяжёлый, второй… — Он запнулся, снова глянул на Витька. — Второму уже не помочь.
Меня вытаскивали из машины, как бездыханный мешок. Ног я не чувствовал, они волочились по снегу, как чужие придатки. Крепкие, уверенные руки подхватили меня под мышки и за ноги, понесли прочь от этой стальной могилы. К гигантским машинам, стоящим на зимнике. Это были не грузовики и не обычные джипы. Это были специальные экспедиционные вездеходы на невероятно широких колёсах низкого давления, похожих на чёрные пончики. Arctic TRX — машины, созданные для покорения полюсов, для выживания там, где другие сдаются.
Пока меня укладывали на заднее сиденье, укутывали в блестящее, шуршащее термоодеяло из фольги, я уловил обрывки разговора спасателей. Один из них, бородатый, с обветренным лицом, показывал рукой в сторону моего догоревшего колеса, от которого остался лишь проволочный остов, торчащий из чёрного, оплавленного пятна на снегу.
— Ты посмотри, — говорил он другому. — Мы ведь почти проехали этот поворот. Если бы не этот чёрный след и вонь горелой резины… Мы бы ушли на основной маршрут. Этот парень — чёртов везунчик.
Меня начали активно, почти жестоко растирать, заставили дышать тёплым кислородом через маску. И тогда боль вернулась. Несусветная, лавинная, сметающая всё на своём пути боль. Когда отмерзающие конечности начинают оттаивать — это адская мука. Словно в твои жилы заливают расплавленный свинец. Я стонал, выл, кусал губы до крови, но эта боль была самым сладким, самым желанным чувством в моей жизни. Она означала, что я жив. Что я вернулся.
— А друг… — прошептал я, хватая ближайшего спасателя за рукав трясущейся, синей рукой. — Заберите… Витю. Заберите его.
Мужик снял запотевшие очки и посмотрел на меня усталыми, но очень добрыми глазами.
— Мы заберём его, парень. Обязательно заберём. Но ему уже не больно. Он спит. Крепко спит.
В этот момент меня накрыла густая, тёмная волна, и я провалился в глубокий, спасительный сон под мерное, укачивающее покачивание машины, идущей по снежной целине.
Очнулся я уже в больнице норвежского города Киркенес. Белые стены, тихий писк мониторов, стерильный запах лекарств. Врачи, щурясь и улыбаясь, говорили, что я родился в рубашке. Или в нескольких. Ещё пара часов на том морозе — и спасать было бы некого. Я отделался жестокими обморожениями стоп и кистей рук. Хирургам пришлось ампутировать мне два пальца на левой ноге и мизинец на правой руке. Но это была ничтожная, смехотворная плата. Плата за право дышать, чувствовать солнце, видеть лица людей.
Позже ко мне в палату пришёл полицейский с переводчиком. Они рассказали, как всё произошло. Оказывается, та экспедиция на вездеходах сбилась с курса в сильной метели. Они случайно свернули на старый, заброшенный зимник и только чудом разглядели в белой пелене чёрный столб дыма, а потом — тёмное пятно на снегу. Мой отчаянный, последний рывок, тот момент, когда я полз под прицеп с монтировкой, действительно спас мне жизнь. Он стал тем самым чёрным маяком в белом аду.
Витька привезли домой в закрытом цинковом ящике. Я не смог быть на похоронах — сам ещё был закован в бинты и гипсы. Но позже, когда меня выписали и я вернулся, первым делом поехал к нему. Стоял у свежего, ещё не покрытого травой холмика, смотрел на фотографию, где он смеётся в своей вечной кепке, сдвинутой на затылок, и плакал. Не от жалости к себе или к нему. От глухой, бессильной злости. На нашу безумную самоуверенность, на жадность, на тупость, с которой мы возомнили себя покорителями природы, не уважая её законы.
С тех пор прошло двадцать лет. Я всё ещё в профессии. Всё ещё кручу баранку. Но больше никогда — слышите? — никогда не выезжаю в рейс, если прогноз погоды вызывает хоть малейшие сомнения. И я никогда больше не был в Норвегии. Та холодная, величественная красота, что убила моего друга и чуть не забрала меня, навсегда осталась в памяти не как пейзаж, а как предостережение. Высеченное на ледяном щите письмо кровью и соляркой.
Эта история — не просто байка для друзей за стопкой. Это урок. Горький и страшный. Горы и Север не прощают ошибок. Им плевать на ваши планы, кредиты, амбиции и уверенность в собственной неуязвимости. Они уважают только тех, кто уважает их. Кто умеет слушать тихий голос здравого смысла и вовремя сказать «стоп».
Помните об этом. Всегда. Когда в следующий раз захотите срезать путь по незнакомой дороге. Или проигнорировать штормовое предупреждение ради выгоды. Лучше потерять деньги, контракт, время. Чем потерять себя. Навсегда раствориться в белом, равнодушном безмолвии.
Берегите себя, мужики. И пусть на вашем пути всегда встречаются ангелы-хранители. Даже если они выглядят как бородатые, суровые мужики в грязных пуховиках, приехавшие на чудовищных машинах из самой стужи.
#историяизжизни, #реальнаяистория, #проза, #рассказ, #история, #невыдуманныеистории, #полярнаяночь, #дальнобой, #выживание, #Норвегия