Она всё ещё мечтает о встрече. Эта мысль живёт где-то глубоко, под слоями будней, заботами о сыне, подросшем до двенадцати, тихим течением другой жизни. Встретиться, чтобы взглянуть в глаза. Чтобы попросить прощения за всё — за молчание, за отступление, за украденные у них обоих годы. За ложь, которая оказалась не её.
Витька. Первая любовь, которая не кончается. Она лишь ушла вглубь, как вода в песок, и продолжает питать корни памяти. Он где-то там, в областном городе, за двести километров. Недалеко и бесконечно далеко.
А началось всё у реки, в селе Покровском, на летних каникулах. Пятнадцать лет, солнце в волосах, мокрая галька под босыми ногами. Их река, их небо. Сначала — робкие прикосновения, сплетённые пальцы. Потом, на следующее лето, — поцелуи, нежные и неумелые, от которых земля уходила из-под ног. Ничего больше. Только чистота, только трепет. Когда он обнимал её, она чувствовала под щекой бешеный стук его сердца — точно пойманная птица металась за ребрами. А его взгляд… Он видел её насквозь, проникал прямо в душу.
Они ходили на дискотеки в старый клуб, устроенный в здании бывшей церкви. Там пахло пылью, дешёвыми духами и прошлым веком. Витька, как рыцарь, заслонял её от взглядов местной шпаны, а после дождя носил на руках через лужи, смеясь. Казалось, счастье — это tangible, его можно удержать в ладонях, как солнечный зайчик.
Осенью она вернулась домой окрылённая. «Мам, у меня есть парень!» — выпалила она, её белокурые кудряшки танцевали от восторга. Но радость разбилась о каменное лицо матери. Та, услышав фамилию, взорвалась.
— Никогда больше! Запрещаю! — кричала она, и в её глазах был не просто гнев, а животный ужас.
И тогда, сквозь слёзы и истерику, прозвучал приговор: «Вы — брат и сестра!». История мимолётной связи матери с его отцом, рассказанная с остервенением, будто смывая с себя старый грех. «Это проклятие! Грех! Дети ваши будут наказаны!»
Мир Лены рухнул. Как можно было разлюбить? Как можно было называть братом того, чьи прикосновения жгли кожу? Стыд сковал её язык. Она никому не сказала, даже ему. Но ездить к бабушке не перестала.
Помнила зиму. Лютый мороз, они стояли у бабушкиного дома, и он, чтобы согреть её, расстегнул свою дублёнку, укутал в объятия, прижал к горячей груди. Заметив её печаль, допытывался, но она молчала. Лишь выдохнула в тёмный, морозный воздух:
— Если расстанемся… назови свою дочку Леной. А я сына — Витей.
— Ладно, — согласился он, не понимая. — Только я расставаться не хочу.
Но она начала отдаляться. Невидимая стена росла между ними с каждым днём. Он ответил на это демонстративным вниманием к другой — Арине, невзрачной и крикливо влюблённой в него. На дискотеках Лена, прижавшись к стене в тёмном углу, смотрела, как они смеются, и глотала комок ревности, горше полыни.
А потом был тот медленный танец. Назойливый кавалер, его тяжёлое дыхание на щеке, похабный шёпот. И — словно взрыв. Витька влетел в него, как торнадо. Крики, летящие кулаки, сдернутые с розеток провода, внезапно зажжённый яркий свет. Он, с разбитой губой, кричал на весь зал, что любит её, что она его. Арина рыдала и тащила его за рукав, осыпая Лену проклятиями.
В тот миг Лене хотелось только одного — броситься к нему, обнять, закричать, что это её любовь, её судьба, пусть даже проклятая. Но ноги повели её прочь, в ночную темноту. Она шла и плакала, чувствуя, как навсегда теряет часть себя.
Потом были редкие поездки в село, попытки забыть. Потом — короткий тюремный срок Витьки. Потом — её жизнь: другие мужчины, быт, одинокое материнство. Никто не мог заменить того мальчика с реки. Даже сын, которого она, сдержав слово, назвала Витей. Его отец ничего о нём не знал.
А на днях мать, постаревшая и смущённая, за чаем обронила:
— Знаешь… Я тогда соврала. Назло его отцу. Ничего между нами не было. Просто гуляли… Он ушёл, а я озлобилась.
Сначала Лена не поняла. Потом смысл слов достиг сознания, и внутри всё оборвалось. Не брат. Никогда не был братом. Всё — ложь. Вся её отречённая молодость, все слёзы, вся выстроенная стеной жизнь — оказались основаны на злой, мелкой материнской мести.
Теперь она знала правду. И мечта о встрече, тихо тлевшая годами, вспыхнула ослепительным, болезненным пламенем. Не для того, чтобы начать сначала — нельзя вернуть разбежавшиеся годы. А чтобы увидеть. Чтобы сказать. Чтобы хоть как-то залатать эту бездну, которую когда-то, сама того не ведая, помогла выкопать. Она мечтала когда-нибудь встретиться со своим любимым. Чтобы наконец-то попросить прощения. И, может быть, услышать его.
***