Улетал все дальше от окна любимой женщины. Город подо мной растекался мерцающим пятном, а свет ее окна — тот самый, золотистый и одинокий — таял, словно последняя звезда в утренней заре. Каждая частица моего существа рвалась назад, но невидимая сила, холодный и неумолимый поток, уносил меня в безвременье.
За это время разлуки я многое оценил и переосмыслил. Понял, что не успел... ни просто не успел, а осознанно прошел мимо, сгоряча оттолкнул, счел мелочью. Очень многое! Я ни просто не успел сказать «люблю» еще тысячу раз, ни просто не успел сорвать для нее букет полевых цветов по дороге с работы. Нет. Я не обращал внимания на самое важное, считая это незначительным, само собой разумеющимся. Ее усталая улыбка, когда я, погруженный в свои «важные» проекты, не замечал, что она едва держится на ногах. Свет в ее глазах, когда она рассказывала о прочитанной книге, а я в это время листал документы или рвался в гараж. Тихие вечера, которые она проводила в одиночестве, пока я «завоевывал мир». Был черствым, что ли... Считал некоторые вещи слабостью, не мужским делом. В смысле эмоций, проявлением чувств. Как же я был слеп! Не в смысле зрения, а душой. Я строил стены из прагматизма и уверенности, что обеспечивать семью — вот единственная настоящая любовь. Что любовь не в словах, а в поступках. А за этими стенами умирали живые цветы нежности. И вот теперь... теперь понимаю, что ничего ни исправить, ни вернуть время вспять... Эта мысль — раскаленное железо, прожигающее душу. Осознание своей неправоты, своего духовного убожества при жизни — вот самый страшный ад. Ад, который ты создаешь себе сам уже на земле , при жизни, и уже ничего не можешь изменить.
Боль ушла. Телесная. Потому что тела нет. Оно осталось там, в мире, где пахнет лекарствами и болью. А вот душа... душа болит так, что те телесные муки последних лет , месяцев, дней, часов, кажутся просто щекоткой! Та боль была локализованной, ее можно было заглушить уколом. Эта — везде. Она разлита по всему моему «я». Это боль от вида мук, терзаний самых любимых... Видеть, как твоя Света плачет в подушку по ночам... Днем, услышав музыку, песню, прочитав строчку в книге. Слышать, как дочь, уже взрослая женщина, говорит по телефону сквозь рыдания: «Папа, как же без тебя?»... Когда она и внучки ждут звонка на День рождения. А потом вспоминают, что некому звонить... И ничего не можешь поделать. Ни обнять, ни утешить, ни сказать, что все будет хорошо. Теперь только эта боль. Боль души, которая жива. Видимо, чтобы понять многое, надо умереть! Умереть и взглянуть на себя со стороны, на этого самоуверенного слепца, который, улыбаясь, рубил сук, на котором сидел.
Говорят, перед уходом в другой мир, вся твоя жизнь пролетает перед тобой. Не знаю! Не было у меня никакой ленты событий. Передо мной было только ее лицо. Свет моей Светланы. Каждая морщинка, каждая родинка — я видел их с неестественной, болезненной четкостью. Ее руки, теплые, живые, которые так долго, так отчаянно держали меня там, рядом, не давая сорваться в небытие. И мои девочки. Их испуганные, любящие глаза. Я понимал, что таю, как свеча, ухожу, понимал разумом, но не хотел верить душой, что ухожу. Нашел в себе силы поговорить с внучками, даже посмеяться над их новостями, рассказами... их смех был самым дорогим бальзамом. Но даже улыбка и простые слова уже давались мне с огромным трудом, каждое слово было похоже на поднятие неподъемной горы. Но я... я привык преодолевать трудности. Этому учил и их. Учил держать хвост пистолетом, не раскисать, глядеть в лицо обстоятельствам. Они так и делают сейчас. Мои девочки! Вижу их силу, их стойкость — и разрываюсь от гордости и от жалости одновременно. От боли...Они были смыслом последних моих самых счастливых тридцати лет. В них и в ней.
А до этого... до этого я не жил, просто существовал, как механизм, запрограммированный на выживание и успех.
Сейчас я здесь. Рядом — отец и мать. Их образы туманны, как старые фотографии. Теща, тесть. Братья двоюродные, троюродные. Тетки, дядьки... Все они здесь, в этом мире теней, они приветствуют меня, их мысли ласковы. Но да что толку от этого? Чужие! Были последние годы чужими, такими и остались. Наши миры разошлись еще при жизни. Кроме тещи и тестя. С ними я всегда дружил, пил чай на кухне, спорил о политике , шутили . Их присутствие здесь — утешение.
А еще... двое. Два моих друга. Они тоже здесь, со мной. Мы не говорим словами, мы обмениваемся волнами памяти, вспоминаем наши походы, наши глупые шутки, гараж, ремонт машин. Мы часто говорим о наших самых родных, оставшихся там. Делимся этой вечной, ноющей болью разлуки. Легче? Немного. Осознание, что ты не один в своем горе, даже здесь, приносит странное, горькое успокоение.
Все хотят в рай, представляя его как место из вечного блаженства. Не понимая, что рай — не здесь. Рай там, где любимые, где тебя любят и ждут. Рай — это запах ее волос, смех дочери и внучек за завтраком, молчание зятя, тепло ее руки в твоей. Рай — это земля.
И сейчас, плывя в этом потоке безвременья, я вспомнил. Вспомнил, как сказал мужикам в ковидной палате, измученным, простившимся с надеждой, что я счастливый человек. Они очень удивились. Без руки с подросткового возраста, весь битый-перебитый за жизнь, больной, уходящий... Но я был счастлив. И есть. И ушел счастливым! Потому что рядом была моя... мой лучик. Я так ее ждал каждое утро. Там, в том пропитанном смертью и отчаянием отделении. И она приходила. Каждый день. И последняя неделя, когда она ночевала со мной рядом, попав в то же отделение, держа меня за руку, — это был последний, самый щедрый дар небес. Самый страшный и самый прекрасный подарок в моей жизни. Умирать, чувствуя ее любовь, — это ли не счастье?
Это осознание пронзило меня сейчас, как яркая вспышка. И в ней была не только боль, но и странное, горькое утешение. Я был счастлив. И мой долг теперь — сделать так, чтобы ее боль, хоть на каплю, сменилась светлой памятью. Чтобы она знала, я не просто умер. Я ушел, озаренный ее светом. И этот свет теперь со мной. Навсегда.