Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 135
– Не соблаговолите ли мне, сударыня, принести чаю? – вопрос, который задал новый хи-рург Бушмарин, заставил медсестру Касаткину поднять брови.
– Вы меня ни с кем не путаете, Лавр Анатольевич? – поинтересовалась она холодным то-ном.
– Абсолютно, – усмехнулся хирург. – Вы – медсестра хирургического отделения, а по-скольку я в настоящее время исполняю обязанности заведующего, то вы, соответственно, являе-тесь моей непосредственной подчиненной, а значит, должны выполнять мои поручения.
– В моих должностных обязанностях нет ни слова о том, что я должна вам чай переносить, – ответила Антонина.
Бушмарин провёл рукой по своим шикарным усам, – с первого дня его работы в прифрон-товом госпитале медперсонал заметил, что он обожает к ним прикасаться, – и продолжил улы-баться, но глаза его при этом покрылись тонкими корочками льда.
– Вы, кажется, забыли, мадемуазель Касаткина, что мы пребываем в действующей армии, потому наши с вами взаимоотношения основаны на требованиях устава. Разве нет?
– Я не знаю, на чем там они основаны. Но вот что чай, кофе и прочие напитки я вам при-носить не стану. Это точно, – сказала Антонина и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из ординаторской, куда зашла, чтобы передать Бушмарину карточки пациентов.
В помещении он остался один, проводил медсестру долгим неприязненным взглядом. Ни-кто из персонала хирургического отделения даже и подумать не мог о том, что такой обходитель-ный, интеллигентный, немного чудаковатый, с претензией на гусарство, новый хирург и по сов-местительству красавец Бушмарин на самом деле вовсе никакой не сердцеед, а даже наоборот – жесткий женоненавистник.
Эта неприязнь, холод внутри, кристаллизовавшийся в лед в его глазах, был молодым, всего семи месяцев от роду и имел одно-единственное, но всепоглощающее любое тепло вокруг себя имя – Лика Скобелева.
Семь месяцев назад Лавр Бушмарин не носил усов, не иронизировал с придыханием и не считал, что женщина за операционным столом – это нонсенс. Он был счастливым человеком. Вернее, думал, что является таковым. У него была блестящая карьера в престижной частной кли-нике, квартира с видом на городской парк и жена. Лика. Женщина, в которую влюбился еще на третьем курсе медицинского университета, стоило только им познакомиться на одной вечеринке, ради которой готов был на очень многое. Она была его музой, отдохновением после сложных операций, лучшим другом. Или так ему казалось.
История, перевернувшая мир доктора Бушмарина, была банальна, как дешевый роман, и от этого еще более унизительна. Он уехал на трехдневный медицинский конгресс в Санкт-Петербург, который проходил на базе клиники имени Земского. Вернулся на сутки раньше, желая сделать сюрприз. Сюрприз получился обоюдным. В их спальне, на их постели, он застал Лику с его же начальником, – владельцем клиники, солидным мужчиной, годившимся ей почти в отцы (разница в возрасте между ними составляла около четверти века).
Но не это стало самым жутким открытием для Лавра Анатольевича в тот кошмарный день, когда его мир буквально рассыпался перед глазами. А ледяное спокойствие Лики. Она не стала оправдываться. Посмотрела на Бушмарина не как на преданного мужа, а как на неудачника, кото-рый помешал важному разговору.
– Лавр, не устраивай драму, – сказала она, закуривая. – Ты живешь в идеальном мире, ко-торый я для тебя создавала. Ты – гениальный хирург, но в жизни – ребенок и совершеннейший идеалист. Это твое увлечение романтикой девятнадцатого столетия – полнейшая глупость. Ну ка-кой ты дворянин? У тебя в роду одни крестьяне с рабочими. А вот Александр Владимирович дает мне то, чего ты никогда не сможешь. Стабильность другого уровня. И знаешь что? Я устала быть твоим ангелом-хранителем и жилеткой. Хочу быть просто женщиной. Сильной. Которую ведут, а не которую тащат на себе, как твой хрустальный мир. И мне твое поклонение уже поперек глотки. Я хочу быть обыкновенной бабой, которую хотят и любят, а не прекрасной дамой.
Бушмарин стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его мир, выстроенный на доверии и любви, рухнул не из-за измены, а из-за этой чудовищной, расчетливой откровенности. Он был для нее проектом. Удачным, но утомившим. В один миг вся их совместная жизнь, все нежности, поддержка в его профессиональных кризисах, уютные вечера – все это превратилось в искусную, многослойную ложь. Он был не мужем, а объектом манипуляции, за которым ухаживали, как за ценным, но капризным инструментом.
Развод был быстрым и циничным. Лика, подготовившаяся заранее, с лучшим адвокатом, забрала половину всего, включая моральную компенсацию «за годы, потраченные на поддержку его карьеры». Клиника, где царил ее любовник Александр Владимирович, стала для Бушмарина враждебной территорией. Он уволился. Отрастил усы – как доспехи, как маску, скрывающую прежнее, наивное лицо. И принял решение, которое казалось ему единственно верным: чем даль-ше от этого мира, построенного на женской лжи и расчете, тем лучше.
Больше его с этим миром ничего не связывало, и, к счастью, за три года совместной жизни у них с Ликой так и не родились дети. Поэтому Лавр Анатольевич подписал контракт и оказался здесь, в этом прифронтовом госпитале. Где есть боль, кровь, грязь и мужская, простая, как ко-стяшка домино, солдатская правда. Где женщины – это, в основном, медсестры и санитарки, чье место, как он теперь считал, было на вторых ролях, в четком подчинении. Здесь не находилось места тонким играм, предательству под маской любви. Здесь он мог доверять только логике, скальпелю и уставу. И заодно всех этих Касаткиных ставить на место строгим напоминанием о субординации.
Именно эти мысли теснились в его голове, когда в ординаторскую, не постучав, вошла не-знакомая женщина в халате врача. Бушмарин машинально сравнил ее с бывшей женой. Она была не похожа на Лику внешне. Та – хрупкая блондинка с глазами лани. Незнакомка – высокая, с тем-ными, собранными в тугой узел волосами, с прямым, оценивающим взглядом. Но в самой ее ма-нере стоять, смотреть, в тихом звуке голоса, когда представилась, была та же самая, ненавистная ему теперь, уверенность женщины, которая знает себе цену и не сомневается в своем праве зани-мать любое пространство, в том числе – его ординаторскую.
– Здравия желаю, товарищ капитан. Старший лейтенант медицинской службы Эльвира Николаевна Светлова. Новый хирург-реаниматолог. Прибыла в ваше распоряжение, – сказала она, коротко кивнув. Но в ее глазах не было ни капли подобострастия, только профессиональная хо-лодная ясность.
Бушмарин медленно поднялся из-за стола, проводя рукой по усам.
– Рад вас приветствовать, сударыня. Бушмарин, Лавр Анатольевич. Милости прошу. Весь-ма рад, что к нам наконец-то прибыло усиление, – сказал он, намеренно сделав акцент на слове «усиление», как о бездушном ресурсе. – Правда, сам я тут человек новый, и ещё многих вещей не знаю. Не успел войти в курс дела, прямо скажу. Но уверен, вместе с вами мы поднимем пошат-нувшийся стяг хирургического корпуса. Как вы думаете, справитесь?
Эльвира не моргнула.
– Все что я могу сказать, так это что не намерена быть слабой, товарищ капитан. Собира-юсь просто делать свою работу. А с чего вы взяли, что я с ней не справлюсь?
Бушмарин усмехнулся в усы, в который раз скрыв за ними всю горечь последних месяцев. Он втайне надеялся, что когда полковник Романцов пришлет кого-нибудь для поддержки, то это будет мужчина, хирург с большой практикой и желательно немолодой, чтобы не составлять кон-куренцию. А тут вдруг опять представительница прекрасного пола, каковым с некоторых пор женский род Бушмарин не считал, но при этом делал вид, что все по-прежнему.
– Мой личный опыт подсказывает, что барышни часто путают профессиональную целе-устремленность с… личными амбициями, которые мешают делу, – уклончиво ответил Лавр Ана-тольевич.
В воздухе повисло напряженное молчание. Эльвира изучала его лицо, будто читая не толь-ко слова, но и то, что скрывалось за ними.
– Поняла. Тогда позвольте дать совет из моего личного опыта, товарищ капитан. Не стоит проецировать свой неудачный личный опыт на подчиненных. Это плохо для дела. Особенно здесь. Разрешите идти? Мне нужно ознакомиться с состоянием тяжелых пациентов.
Не дожидаясь ответа Бушмарина, она развернулась и вышла. Так же резко, как до этого Ка-саткина.
– Да что они сегодня, сговорились, что ли? – нервно произнес хирург, снова оставшись в полном одиночестве. Впервые за долгое время его ледяная уверенность дала трещину. Эта жен-щина… У него неожиданно возникло странное ощущение, будто она видит его насквозь. Причем сумела пронзить взглядом с первой же минуты общения. И ее слова попали точно в цель. Но вме-сто того чтобы ранить, они… разозлили Бушмарина до белого каления. Она посмела говорить с ним, как с равным. Позволила себе прочитать его, а также показаться сильной, компетентной и абсолютно неуязвимой для его сарказма.
Именно в этот момент, глядя на закрывшуюся дверь, военврач Бушмарин с горечью осо-знал, что бегство не удалось. Тень Лики, а вместе с ней тень женского предательства настигла его даже здесь, недалёко от линии фронта, и обрела новое, куда более опасное воплощение в лице медсестры Касаткиной и капитана Светловой. В том, что эти две дамы ему теперь покоя не дадут, он почему-то не сомневался.
Его личная война опять продолжалась. Враг снова был в юбке, но на сей раз вооружен не слабостью и коварством, а силой, умом и профессионализмом. И он, Лавр Анатольевич, не знал, как с этим бороться. Стоял, опершись руками о стол, и смотрел на ту дверь, что только что погло-тила прямой, фигуристый стан нового хирурга. Слова Светловой висели в воздухе, словно ядови-тый газ: «Не проецируйте свой неудачный личный опыт на подчиненных». Она поставила диа-гноз его душевной боли, его новообретенной философии, с которой Бушмарин приехал сюда, чтобы выжить. И этот диагноз был точен, как линия ЭКГ.
Весь день после этой встречи Бушмарин двигался как автомат. Проводил обход, решал во-просы с поставками медикаментов, оперировал осколочное ранение бедра. Его руки работали безупречно, мозг анализировал анатомию, ткани, риски. Но на задворках сознания, словно навяз-чивая мелодия, звучал тот разговор. И перед глазами стояло не лицо пациента, а карие, бездонные и спокойные глаза Эльвиры Светловой. В них не было ни вызова Касаткиной, ни подобострастия младшего персонала. Сплошной холодный, безэмоциональный анализ. Она смотрела на него, как он сам на сложный случай в операционной: оценивая повреждения, прогнозируя осложнения, намечая план действий. Это буквально бесило. Он стал для кого-то «клиническим случаем», и этот кто-то был опять женщиной.
Семь месяцев назад, после бегства из прежней жизни, он выстроил стройную, как кон-струкция моста, теорию. Все беды – от женщин. Их врожденная двуличность, потребность мани-пулировать, неспособность к прямой, честной логике, заменяемой интуицией и эмоциями, кото-рые они используют как оружие. Лика была тому идеальным, болезненным доказательством. Лавр Анатольевич решил минимизировать этот «фактор риска» в своей жизни. Окружить себя муж-ским миром, где правила просты и прописаны в уставах. Где можно доверять, и предательство грозит трибуналом, а не тихим крахом всего мироздания.
И вот теперь, в этой ординаторской, которая после шикарной московской клиники каза-лась ужасно убогой, его теория дала первую трещину. Потому что Светлова оказалась аномалией. Она не вписывалась в схему. Не пыталась понравиться, не кокетничала и не искала защиты в ви-де сильного мужского плеча. Она была… как он. Только, возможно, лучше.
Во время вечерней смены, когда поступила очередная партия «трёхсотых» – тяжелоране-ные штурмового подразделения, попавшие под массированный минометный обстрел, – Бушма-рин, возглавивший операционную, увидел Светлову в работе. Она приняла двоих самых слож-ных, с проникающим ранением грудной клетки и черепно-мозговой травмой.
Через раскрытый дверной проем, отделявший одну операционную от другой, Бушмарин во время работы украдкой наблюдал за Светловой. Ее движения были быстрыми, точными, лишен-ными суеты. Голос, отдающий команды медсестрам, казался тихим, но таким железным, что его слышали сквозь шум аппаратуры. Она не просила – приказывал, и ей подчинялись. Мужчины-санитары, опытные медсестры – все. Эльвира боролась за жизни не с эмоциями, а с интеллектом и навыком, и потому побеждала. Один из ее пациентов, для которого, по мнению Бушмарина, пора было готовить форму 100, содержащую информацию о смерти пациента, неожиданно стабилизи-ровался.
В перерыве между операциями, умываясь ледяной водой в предоперационной, Лавр Ана-тольевич столкнулся с Эльвирой нос к носу. Она снимала окровавленный халат. Лицо ее было немного бледным от усталости, но глаза по-прежнему горели тем же холодным огнем.
– А вы, как оказалось, сударыне весьма неплохи в деле, – выдавил капитан, сам не понимая, зачем говорит это. Не похвала, конечно. Констатация.
Она посмотрела на него, вытирая руки.
– Спасибо. Вы тоже. Хотя могли бы быстрее со вскрытием гематомы у третьего. Промед-ление в пятнадцать секунд при таком давлении – риск.
Бушмарина передернуло. Она не только не приняла его вымученную «похвалу», но и ука-зала на ошибку. И снова – абсолютно точно.
– Я оценивал обстановку, – сквозь зубы произнес он.
– Ошиблись в оценке, – просто сказала она. – Здесь нет времени на долгие оценки. Только алгоритмы. Или вы думаете, что ваша мужская интуиция острее, чем прописанный протокол?
Светлова ударила Лавра Анатольевича в самое больное место – самолюбие. Притом ис-пользовала то же самое оружие, которое предпочитал он сам – иронию и сарказм. Более того, она, женщина, обвинила его, мужчину, в излишней доверчивости собственной интуиции, призвав опираться на логику. Мир перевернулся с ног на голову.
– Позвольте заметить, сударыня, что вы в отношении вышестоящего офицера позволяете себе слишком многое, – голос военврача стал низким, опасным. – В будущем соблаговолите оставлять при себе подобные оценки.
– Я позволяю себе ровно столько, сколько требуется для спасения жизней, товарищ капи-тан, – Эльвира не отводила взгляда. – Если вас интересует субординация и этикет – обсудим по-сле того, как всё это закончится. А пока здесь есть только пациенты и те, кто может или не может их вытащить. И, простите, мне пора. Как у вас там говорят? – чуть ехиднее спросила она. – Честь имею кланяться.
Она вышла, оставив Бушмарина одного с чувствами жгучего стыда и яростью. Но в этой ярости, впервые за семь месяцев, примешивалась капля чего-то другого. Непризнанного, дикого. Уважения? Нет, не может быть. Это было поражение его картины мира. Светлова стала живым опровержением всего, во что он теперь верил. Она казалась неожиданно сильнее, умнее, холоднее многих мужчин. А ещё абсолютно, демонически не нуждалась в одобрении и защите старшего по званию, являя полностью самодостаточной. И он, Лавр Бушмарин, который приехал сюда, чтобы спрятаться от женской сути, столкнулся с самым опасным и неуязвимым видом женского харак-тера.
Он ненавидел Лику за предательство, хитро скрывавшееся под маской слабости. А Светло-ву… начинал презирать за ее силу, перед которой его собственное «гусарство» и цинизм вдруг показались ему дешевым, мальчишеским фарсом.
В тот вечер, допивая кофе с коньяком в своей комнате, Лавр Анатольевич впервые за мно-го недель не думал не о Лике, а о прямой спине Светловой, уходящей в полумрак коридора. И с ужасом понимал, что его личный фронт только что подвергся массированному наступлению. Оборона, выстроенная из ненависти и презрения, дала первую, серьёзную брешь. Битва за его ду-шу и выстраданную правду жизни вступила в новую фазу. И противник оказался серьезнее, чем Бушмарин мог предположить.