Он сидел на своём месте – третье от окна, спиной к движению. Каждый день. Год.
Я шла по вагону с терминалом: кому продать билет, у кого проверить. Двадцать два года на маршруте – руки работают сами. Кожа на подушечках давно загрубела от мелочи и металлических поручней, и мне это даже нравилось. Профессиональная мозоль. Знак того, что я кому-то нужна – хотя бы пассажирам.
Он всегда покупал у меня. Не в кассе на вокзале – у меня.
– В оба конца, пожалуйста.
– Пожалуйста.
Я выдавала билет, и наши пальцы почти соприкасались.
– Добрый день.
– Добрый.
Вот и весь наш разговор. Триста шестьдесят пять дней. Четыре фразы.
Я пошла дальше по вагону, но спиной чувствовала его взгляд. Или придумывала.
***
Его звали Григорий Павлович – я видела имя, когда выбивала билет. За пятьдесят, ближе к шестидесяти. Плечи опущены вперёд, будто несёт что-то тяжёлое, но спина прямая – странное сочетание. Кожа на лице серовато-бледная, как у человека, который давно не выходил на солнце. Или не хотел.
Он садился на конечной в семь сорок пять. Ехал до другой конечной – два часа тридцать пять минут. Выходил. И садился в обратную.
Зачем?
Год я задавала себе этот вопрос. Год делала вид, что не замечаю.
Врать себе – это как задерживать дыхание: рано или поздно захлебнёшься.
***
– Зинаида Сергеевна, ну что же вы слепая такая?
Тамара Петровна – моя постоянная пассажирка, каждую субботу к внукам – села напротив меня в перерыве между рейсами. В вязаном жилете, с бумажными платочками в кармане. Под семьдесят, но глаза цепкие.
– В смысле? – я отпила чай из термоса. Старый термос, в вязаном чехле, с отбитой эмалью на крышке. Ровесник моего стажа.
– Мужчина этот. Который каждый день ездит.
– И что?
– Он же ради вас ездит.
Я чуть не подавилась.
– Тамара Петровна, вы что такое говорите? Человек, может, родственников навещает. Или работа у него.
– Какая работа? Он же туда и обратно. Я у других пассажиров спрашивала – говорят, каждый день так. Год уже.
– Это вообще не ваше дело.
– Не моё, – легко согласилась она. – Но и вы одна. И он один. Думаете, я не замечаю, как вы на него смотрите, когда думаете, что никто не видит?
Я встала, закрутила крышку термоса.
– Мне пора.
***
Следующий рейс я отработала на автомате. Билеты, проверка, кивок. Станция, остановка, станция.
Григорий Павлович сидел на своём месте. Читал книгу – Чехов, кажется. Или делал вид, что читает.
Год. Каждый день. Зачем?
И почему мне так важно знать?
Когда мне было двадцать пять, муж сказал: «Я ухожу. Она ждёт ребёнка». Это было в мае. За окном цвела сирень, и я потом ненавидела этот запах. Двадцать два года назад.
С тех пор – одна.
Работа стала смыслом. Электрички – домом. Пассажиры – семьёй. Такой, которая не предаст, потому что ничего не обещает.
А теперь какой-то мужчина в сером пальто ездит туда-обратно, и Тамара Петровна говорит, что это ради меня.
Бред.
Но я всё равно смотрела на него каждые три минуты.
***
Билет в оба конца. Всегда.
Это я поняла не сразу. Можно было взять проездной – дешевле, проще. Но он каждый раз выбирал именно так. Туда и обратно. Как будто это что-то значило.
А что это значило?
Ничего. Вот именно – ничего.
Год – и ничего.
***
Это случилось в январе. Ровно год с того дня, когда он впервые сел в мою электричку. Я запомнила, потому что был мой день рождения – сорок шесть. Никто не поздравил. Я и не ждала.
А он сел и улыбнулся. Просто улыбнулся. И мне стало теплее.
Теперь – сорок семь. И я решила.
Поезд остановился на конечной. Пассажиры вышли. Григорий Павлович – последний.
Я догнала его на перроне.
– Подождите.
Он остановился. Обернулся. Глаза – серые, усталые. Но что-то в них мелькнуло.
– Зинаида Сергеевна?
– Можно просто Зина.
– Григорий.
Мы стояли на пустом перроне, и ветер трепал край моей форменной куртки.
– Я хотела спросить, – голос не слушался, хрипел больше обычного. – Зачем вы ездите? Каждый день. Год.
Он молчал. Я уже решила, что он не ответит. Что развернётся и уйдёт. Что я дура, которая лезет не в своё дело.
Но он сказал:
– Дома никто не ждёт. А здесь – вы.
***
Мы сели на скамейку в зале ожидания. До обратного рейса – сорок минут.
– Четыре года, – сказал Григорий. – Как один. После Лены.
– Лена – это жена?
– Была. Двадцать восемь лет вместе. А потом – диагноз. Полгода. И всё.
Я молчала. Что тут скажешь?
– Первый год я не выходил из квартиры. Вообще. Сын привозил продукты, но я его не пускал. Стыдно было. Инженер-конструктор, сорок лет стажа – а превратился в развалину.
– Это не стыдно.
– Может быть. Но я так чувствовал.
Он смотрел в окно. За стеклом – серое январское небо, рельсы, снег.
– Потом я понял, что сойду с ума в этой квартире. Тишина давила. Везде – она. Её вещи, её запах. Я не мог ничего выбросить и не мог смотреть.
– И вы сели в электричку?
– Случайно. Дошёл до вокзала, сел в первую попавшуюся. И поехал. Просто чтобы двигаться. Чтобы стук колёс заглушал мысли.
Я кивнула. Мне это было понятно. Стук колёс – он как второе сердцебиение. Успокаивает.
– А потом увидел вас, – он повернулся ко мне. – Вы проверяли билеты. И улыбнулись старушке, которая не могла найти кошелёк. Не разозлились. Не поторопили. Просто подождали и улыбнулись.
– Я не помню.
– А я запомнил.
Его голос – тихий, надтреснутый. Голос человека, который разучился говорить.
– И я подумал: вот человек, у которого хватает тепла на других. Это редкость. Очень редкость.
Я не знала, куда смотреть. Руки теребили ремешок сумки.
– С тех пор я ездил каждый день. Просто чтобы видеть вас. Чтобы слышать «добрый день». Этого хватало.
– Но почему вы ничего не сказали? Год!
Он пожал плечами. Пальто чуть сползло, и стало видно, какой он худой.
– А что я мог сказать? «Здравствуйте, я одинокий старик, который ездит ради вас»? Это звучит как начало плохого фильма.
– Или хорошего.
Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор.
– Или хорошего.
***
– А вы? – спросил он. – Почему одна?
Я думала, что не отвечу. Что закроюсь, как закрывалась двадцать два года. Но слова вышли сами:
– Муж ушёл. Давно. К другой женщине. Она была беременна.
– Больно было?
– Сначала – невыносимо. Потом притупилось. А потом я просто привыкла. К работе, к пустой квартире, к тому, что никто не ждёт.
– Понимаю.
И я поняла, что он действительно понимает. Не жалеет, не сочувствует – понимает. Потому что сам там был. В этой пустоте.
– Знаете, что самое странное? – я говорила и удивлялась себе. – Я ведь замечала вас. С первого дня. Но убеждала себя, что это ничего не значит. Что вы просто пассажир.
– А я убеждал себя, что вы просто кондуктор.
Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Глупо, наверное. Два немолодых человека на вокзальной скамейке смеются над собственной трусостью.
Но это было хорошо.
***
– Почему билет в оба конца? – спросила я. – Можно же проездной.
Григорий достал из кармана сегодняшний билет. Чуть помятый, со штрих-кодом.
– Потому что так есть повод вернуться.
– Не поняла.
– Если проездной – я просто езжу. Бессмысленно. А билет – это каждый раз выбор. Каждый раз – решение: ехать или нет. Возвращаться или нет.
Он повертел билет в пальцах.
– И каждый раз, когда покупал у вас билет, я как будто говорил себе: у тебя есть причина вернуться. Есть повод встать утром, одеться, выйти из дома. Это держало.
У меня защипало в глазах. Я отвернулась.
– Глупо, да?
– Нет, – я помотала головой. – Не глупо. Совсем не глупо.
За окном объявили мой рейс.
– Мне пора.
Я встала. Он тоже.
– Можно я поеду с вами? – спросил он. – Как обычно?
– Можно.
***
Обратный рейс прошёл как всегда. Билеты, проверка, кивок. Станции, остановки, станции.
Тамара Петровна села в вагон на полпути. Увидела меня – и сразу поняла. Не знаю как, но поняла.
– Поговорили?
– Поговорили.
Она кивнула. Достала из кармана бумажный платочек, протёрла очки.
– Хороший он человек, Зинаида Сергеевна. Сразу видно.
– Откуда вы знаете?
– Опыт. Мне скоро семьдесят. Научилась различать.
Она убрала очки в карман и посмотрела на меня внимательно.
– Вы только не бойтесь. Знаю, что страшно. Знаю, что обжёгшись на молоке, дуют на воду. Но не все мужчины – такие. Не все уходят.
– А если уйдёт?
– А если нет? Вы двадцать два года живёте «а если уйдёт». Может, пора попробовать «а если останется»?
Поезд качнуло на стрелках. Тамара Петровна придержала сумку на коленях.
– У меня муж сорок три года рядом был. Помер пять лет назад. И знаете, о чём я жалею?
– О чём?
– Что мало говорила ему, как он мне дорог. Думала – успею. А потом – не успела.
Она встала, поправила жилет.
– Моя остановка. Счастья вам, Зинаида Сергеевна. Заслужили.
И вышла.
А я осталась стоять с билетной сумкой в руках и думать о том, что семидесятилетняя старушка только что сказала мне самые важные слова за последние двадцать два года.
Теперь я знала, что он смотрит на меня. И не делала вид, что не замечаю. Иногда ловила его взгляд и кивала. Он кивал в ответ.
Мы как будто договорились о чём-то важном. Без слов.
А слова – они потом придут. Когда оба будем готовы.
***
В тот вечер я не могла уснуть.
Квартира в хрущёвке, окна на пути. Каждые полчаса – стук колёс. Раньше он раздражал. Теперь – успокаивал.
Я думала о Григории. О его Лене, которую он любил двадцать восемь лет. О пустой квартире, где тишина давит. О билете в оба конца, который держит на плаву.
И о себе.
Двадцать два года я говорила себе, что справляюсь. Что мне никто не нужен. Что работа – это достаточно. Электрички, пассажиры, маршрут – моя семья.
А на самом деле?
На самом деле я просто боялась. Снова поверить – и снова потерять. Снова открыться – и снова получить удар.
Но Григорий тоже боялся. Четыре года в пустой квартире. Год в электричке. Он тоже не решался.
И вот мы оба – трусы, которые смотрели друг на друга целый год и молчали.
Смешно.
Или грустно.
Или – начало чего-то нового.
***
На следующее утро я пришла на работу раньше обычного. Термос в чехле, форменная куртка, билетная сумка.
Всё как всегда.
Но я чувствовала себя иначе. Как будто проснулась после долгого сна. Двадцать два года спала – и вдруг открыла глаза.
Электричка стояла на первом пути. Семь тридцать.
Григорий уже был там.
Не у вагона – у входа на станцию. Ждал.
– Доброе утро.
– Доброе, – он улыбался. Вчерашняя скованность ушла. Осталась только усталость – но другая. Хорошая усталость человека, который наконец решился.
– Я подумал, – сказал он. – Вы же целый день на ногах. И чай пьёте на ходу. Из термоса.
– Ну да.
Он протянул бумажный пакет.
– Это вам. Пирожки. С капустой. Сам пёк.
Я взяла пакет. Он был тёплый.
– Вы умеете печь пирожки?
– Лена научила. Давно. Я вчера вспомнил, что умею. И подумал – почему бы нет.
Я держала пакет с пирожками и не знала, что сказать.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Люди обходили нас, спешили к вагонам. А мы – стояли.
– Билет? – спросила я.
– Да.
Я достала терминал.
– В оба конца?
Он помолчал. Потом покачал головой.
– Нет. Сегодня – в один.
– Почему?
Он посмотрел мне в глаза. Серые глаза, усталые, но живые. Впервые за всё время – живые.
– Потому что теперь есть кому ждать на конечной.
***
Я выдала ему билет. Обычный, на термобумаге, с чёрным штрих-кодом.
В один конец. До станции «Конечная».
И мне показалось, что это не билет. Это – обещание.
Мы вошли в вагон вместе. Он сел на своё место – третье от окна, спиной к движению. Я достала термос.
– Чай будете?
– Буду.
Я налила в крышку. Горячий, крепкий, с сахаром. Протянула ему. Он взял.
Наши пальцы соприкоснулись.
И я не отдёрнула руку. И он – тоже.
Поезд тронулся. Станция за станцией. Привычный маршрут. Привычный стук колёс.
Но я впервые за двадцать два года не чувствовала себя одинокой.
***
Конечная.
Название всегда казалось мне грустным. Конец пути. Дальше – некуда.
Но сейчас – иначе.
Конечная – это там, где кто-то ждёт.
Григорий вышел первым. Я ещё закрывала вагон, сдавала смену. А он ждал на перроне.
– Ваша очередь, – сказал он.
– В смысле?
– Рассказывать. Про себя. Про то, как жили эти двадцать два года. Про всё.
Я рассмеялась.
– Это долгая история.
– У нас много времени.
Он протянул руку. Я взяла.
Ладонь тёплая. Сухая. Надёжная.
Мы пошли по перрону. К выходу. К городу. К жизни.
На станции «Конечная» кто-то ждал.
Теперь – всегда.