Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 65
Хадиджа начала переводить, ее голос был тихим и плавным, точно струящийся песок:
– Мы безмерно счастливы и чувствуем себя поистине обласканными судьбой, видя у своего скромного очага таких уважаемых и желанных гостей.
Идрис, хозяин дома, человек с лицом, изрезанным морщинами, как высохшее русло реки, приложил широкую ладонь к груди, где билось сердце, и совершил неглубокий, но исполненный врожденного достоинства поклон.
– Прошу вас, окажите нам великую честь и разделите с нашей семьей наш скромный вечерний хлеб, да будет он вам на радость и благословение.
Старшие сыновья, Абдул Джамал и Такфин, ловкие и молчаливые подростки, как тени в предзакатный час, принялись без суеты раскладывать перед каждым гостем и членами семьи большие, расшитые геометрическим узором из синих и белых нитей подушки, набитые овечьей шерстью. Вещицы эти оказались даже очень удобными, они не проминались под весом тела уныло, а упруго и эластично пружинили, принимая его форму, даря непривычное для уставшей спины ощущение невесомости.
Надежда, как шепнула ей Хадиджа, опустилась на подушку прямо напротив Такамы. Хозяйка дома, женщина с гордым профилем и спокойными, всевидящими глазами, не давая ни одной явной команды и лишь изредка управляя происходящим взглядом, лёгким движением запястья или едва заметным кивком, тем не менее, явно и неоспоримо руководила всем действом. Это была та самая, невидимая, но ощутимая железная воля женщины народа туарегов, – матери и сердца большого семейства.
Три её дочери, подобные нежным, пугливым птицам в своих ярких покрывалах, присели рядом с матерью на корточки, сложив руки на коленях (все, кроме Тагбалу, держащей малыша Меддура) и выпрямив спины. Сыновья же тем временем расстелили перед каждым сидящим что-то вроде большой квадратной салфетки из грубой, но чистой ткани цвета охры и с невероятной, отточенной до автоматизма быстротой и слаженностью, будто исполняя давно заученный танец, расставили угощения.
Перед каждым гостем появилась глубокая глиняная чаша с дымящимся пряным мясом, от которого исходил невероятный, волнующий, пряный запах незнакомых трав и специй, смешанный с ароматом дыма очага. Рядом встали глиняные пиалы для питья, глубокие чашки, доверху наполненные сморщенными сладкими финиками, и аккуратные стопки еще теплых, тонких лепешек, от которых шел едва уловимый пар.
В самый центр, на низкий деревянный поднос, потемневший от времени, поставили принесенные гостями бутылки с водой. Именно на них, блестящих, холодных от вечерней прохлады, с яркой, пестрой этикеткой, изображавшей какое-то синее, безбрежное озеро в далекой, заснеженной России, не сводил пристального, почти гипнотического взгляда самый младший сын Идриса – Меддур.
К незнакомым людям, этим белокожим женщинам в странной одежде, он быстро потерял всякий интерес, будучи еще слишком мал и погружен в свой мир. Но вот эта диковинная блестящая бутылка, обернутая в глянцевую, хрустящую бумажку, вызывала в нем немое, сосредоточенное восхищение. Он не кричал, не дергал ножками, не тянул рук, не вскрикивал. Просто сидел на руках сестры, подобно маленькому, завороженному истукану, уставившись на этот сверкающий сосуд, полный, как ему, наверное, казалось, волшебной, хрустальной жидкости.
Надежда наклонилась к Хадидже, сидевшей с ней плечом к плечу, и шепотом, чтобы не нарушить общую тишину, сказала:
– Надо как-то угостить мальчика нашей водой, посмотри на него. Ему ужасно хочется, но он, кажется, настоящий маленький мужчина – ни за что не попросит, даже не пикнет.
Переводчица чуть кивнула, уловив суть, затем негромко, очень спокойно и как бы между прочим, словно делая простое наблюдение, что-то сказала Такаме, легким, почти незаметным движением глаз указав на бутылки. Потом перевела Наде:
– Я сказала им, что это особая, целебная вода, с горных, зачарованных источников, где растет много древних и целебных деревьев. И что такая влага особенно полезна для роста и здоровья маленьких воинов.
Абдул Джамал, уловив этот тихий, невидимый миру сигнал матери – возможно, просто малейшее изменение в выражении ее лица или направлении взгляда, – тут же поднялся, взял блестящую бутылку в свои сильные, привыкшие к тяжелому труду и уздечке руки и стал осторожно, без лишнего шума и усилия, откручивать тугую пластиковую крышку. Получилось с первого раза.
Он аккуратно, с почти церемониальной бережностью, чтобы не пролить на ткань ни единой драгоценной капли, разлил прозрачную, холодную воду по небольшим глиняным пиалам, стоявшим рядом с чашками для чая. В этот момент Идрис что-то начал говорить, очень тихо, проникновенно и нараспев, проводя ладонями по лицу сверху вниз в знакомом, благоговейном жесте.
Его сыновья, один за другим, от старшего к младшему, повторили этот жест, и их лица стали сосредоточенными и отрешенными. И самое удивительное и трогательное – даже притихшая, обычно резвая и болтливая Зизи и ее подружки, сидевшие чуть поодаль полукругом, тоже мгновенно смолкли и благоговейно, старательно провели ладонями по своим лицам, беззвучно шепча слова молитвы вслед за отцом семейства.
– Он благодарит Милостивого и Милосердного Аллаха за прожитый день, за кров над головой и за ниспосланную пищу. Аминь... – прошептала Хадиджа, опуская свои глаза.
Хозяин дома закончил, совершил полупоклон в сторону гостей и широким, гостеприимным жестом руки, описывающей круг над угощениями, пригласил всех присутствующих приступить к трапезе.
Еда была простой, сытной и в своей основе знакомой, все было понятно без лишних слов: мясо, лепешка, финик. Малыш, получив наконец в свои маленькие руки собственную пиалу с заветной водой, сначала долго и со всей серьезностью мирового судьи смотрел внутрь, на освещенную пламенем масляной лампы дрожащую, играющую бликами поверхность, потом незаметно, украдкой, прикрывшись движением, будто потянувшись к лепешке, понюхал ее. Не уловив ни единого запаха, сделал первый, крошечный, осторожный, пробный глоток и замер, прислушиваясь к новым ощущениям.
Затем, убедившись, что все в порядке, отпил еще, и еще. Но, к всеобщему молчаливому умилению и одобрению взрослых, не стал, как мог бы сделать любой избалованный ребенок, выпивать все до дна, а, удовлетворив любопытство и жажду, торжественно, с важным видом, протянул почти полную пиалу обратно матери, Такаме. Та приняла ее с едва заметной, теплой улыбкой в уголках глаз.
Во время самой трапезы все в основном молчали, поглощенные едой, и слышен был лишь тихий, приглушенный звон глиняной посуды, мерное, неторопливое пережевывание пищи, да далекий лай собаки за пределами дома. Разговоры, если и возникали, были краткими и касались самого необходимого.
Но когда старший сын, Абдул Джамал, и его младший брат, Такфин со свойственной им ловкостью собрали пустые мясные чашки и лепешки, а затем разлили по новым, чистым пиалам густой, обжигающе горячий, сладкий до приторности мятный чай, Идрис откашлялся и начал говорить. Он не торопясь, обдумывая каждое слово, переводя взгляд с одной пары внимательных глаз на другую, рассказывал о своем древнем, гордом народе, детях великой пустыни.
О том, что только тяжкий, ежедневный, от рассвета до заката труд под беспощадным палящим солнцем дает скудную, но реальную возможность прокормить свои большие, разветвленные семьи, но что это – привычная, принятая с молоком матери доля, и они не ропщут, ибо такова воля Всевышнего и таков путь их предков. О том, что в молодости, полный жажды знаний, он много ездил по стране, и даже провел несколько лет, обучаясь в старинном, прославленном медресе в самом сердце Египта – Каире. И что теперь твердо убежден: только знание, грамота, науки и умение понимать меняющийся мир позволят его народу не просто выживать, но и жить в грядущем будущем достойно, с высоко поднятой головой.
Затем он плавно перевел беседу, стал расспрашивать об учебе в далекой, непостижимой России, обращаясь преимущественно к Надежде, как к представителю этой культуры. Эпидемиолог, тщательно подбирая слова, помогая себе жестами и обращаясь за помощью к Хадидже для точности формулировок, подробно, обстоятельно рассказала о системе школьной подготовки, о необходимом уровне знаний для поступления в вуз, о строгостях и радостях самой жизни и учебы в российских городах. И, конечно, о существующих специальных возможностях и программах для иностранных студентов.
В качестве живого, наглядного и чрезвычайно успешного примера она тут же, жестом представив ее, привела Хадиджу, сидевшую рядом с почтительно опущенными глазами, но ловившую каждое слово. Идрис очень заинтересовался этим, его обычно спокойные, мудрые глаза заблестели особым, заинтересованным светом. Он долго и обстоятельно, вникая в детали, расспрашивал уже саму Хадиджу о ее непростом пути, о первых трудностях тоски и холода, о преодолении себя и о радостях открытий и новых друзей.
Все его большое семейство, от мала до велика, слушали этот диалог, затаив дыхание, повернув к говорящим внимательные, одухотворенные лица, будто перед ними разворачивалась карта неизведанных земель. Такама что-то тихонько говорила своей старшей, уже почти невесте, дочери Тагбалу, которая лишь молча кивала, не сводя широких, восхищенных глаз с Хадиджи, видя в ней, возможно, свой собственный смелый образ будущего.
Когда Идрис наконец наговорился, исчерпав поток вопросов, и сделал паузу, смакуя густой сладкий чай из своей пиалы, слово взяла сама Такама. Она обратилась, глядя попеременно то на Надежду, то на Хадиджу, и ее голос, обычно такой тихий и сдержанный в присутствии мужа, теперь звучал ясно, размеренно и с неожиданной, железной уверенностью, в которой чувствовалась вся сила хозяйки этого дома. Она начала свою речь неторопливо, обводя взглядом всех собравшихся, и в ее интонациях слышалось не просто любопытство, а глубокий, практический интерес матери, думающей о будущем своих детей.
Сообщение Надежды заставило воздух в комнате замереть, наполнившись новым, практическим смыслом. Информация о десяти тысячах выпускников из Мали и трехстах выделенных местах витала в душноватом воздухе, смешиваясь с запахом мяты и песка. Цифры были абстрактны, но сам факт, что путь существует, был осязаем, как глиняная пиала в руках.
Особенно заинтересовала Идриса и Такаму фраза о подготовительном центре «Русское пространство» в Бамако. Мысль о том, что первый, самый трудный шаг – изучение неведомого языка – можно сделать на родной земле, казалась ключом, который может открыть дверь.
Наблюдательный Рафаэль заметил, как мать, слушая, мельком, будто случайно, скользнула взглядом по лицу своего второго сына, Такфина. Юноше было трудно дать точный возраст – жизнь в пустыне рано накладывает на лица отпечаток зрелости, но по некоторой угловатости движений, по тому, как он слишком внимательно слушал, сжимая и разжимая пальцы, можно было предположить, что ему где-то между двенадцатью и четырнадцатью. Это был тот самый возраст, когда будущее перестает быть игрой и становится вопросом, требующим ответа. Взгляд Такамы, быстрый и оценивающий, был полон немого вопроса и материнской тревоги.
Перед самым уходом, когда начались прощания, Надежда, следуя внутренней необходимости все урегулировать, осторожно поинтересовалась у Идриса, как им рассчитаться за мясо и молоко, которыми их так щедро угощали во время работы в школе.
Хозяин дома, услышав перевод Хадиджи, не сказал ни слова. Он лишь медленно поднял свою широкую, исчерченную линиями судьбы ладонь кверху, раскрыв ее, как будто демонстрируя, что она пуста, но в этом жесте была не пустота, а безграничность. Потом мягко, но твердо произнес:
– Вы наши гости. И всё, – в этих словах заключался весь закон гостеприимства, не подлежащий обсуждению и не имеющий цены. Это был окончательный и бесповоротный вердикт.
Поблагодарив хозяев еще раз и обменявшись долгими, многословными пожеланиями мира и благополучия, команда врачей, слегка сгорбленная под тяжестью нового опыта и сытного ужина, покинула освещенный огнем дом Идриса. Никакой охраны вокруг не было видно – лишь безбрежная, темнеющая пустыня и огромные, непостижимо близкие звезды над головой.
Уже подходя к темному силуэту школы, где они базировались, Александр, обычно не самый разговорчивый, вдруг выдал, ломая задумчивое молчание:
– Надя, а я знаю, чем конфеты заменить.
– Чем же? – откликнулась эпидемиолог, с трудом переключаясь с образов гостеприимной семьи на практические задачи. – Ну не финиками же?
– Нет, – с уверенностью сказал Александр. – Петушками.
– В смысле? – не поняла она.
– Да у нас сахара полным-полно, – пояснил он, оживляясь. – Утром встану пораньше, петушков налью. Глазурь сахарная, карамель.
– Ну ладно, сахар есть, – уступила Надежда, втягиваясь в абсурдность идеи. – А палочки где возьмешь?
– Надя, это эксклюзив, – с важным видом заявил Александр. – Палочками будут… спички. Очищенные от серных головок.
В темноте усмехнулся Андре, которого обычно было не разговорить.
– А форма? – не сдавалась Надежда, уже почти убежденная его уверенностью.
– И с формой нет проблем. Дашь одну ложку на съедение. Я ее пассатижами подогну, загну края… Будет… не петух, но что-то типа. Птица. Самое главное – сладкое.
Андре, от которого обычно слова было не услышать, вдруг расхохотался в темноте, его смех прозвучал неожиданно громко и раскатисто:
– Ну ты даешь! Петушков из спичек в пустыне!
Лыков фыркнул, но в его голосе сквозила серьезность замысла:
– Они не знают, что такое русские. Теперь, с петушками, узнают.
– По-русски это называется голь на выдумке хитра, – с широкой улыбкой заметил Креспо.
Так, с улыбками и подначивая друг друга, они вскоре вернулись в школу.