Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 64
Когда дымящееся блюдо поставили на стол, все разговоры мгновенно смолкли, будто кто-то выключил звук. Потом ели молча, сосредоточенно, с полным и почти благоговейным погружением в процесс, тщательно счищая мясо с каждой косточки и вымакивая подливу лепёшками. Было абсолютно понятно, что это не просто еда, а нечто чрезвычайное, редкое и потому особенно ценное.
Рафаэль, доев свой кусок и аккуратно сложив кости, первым нарушил тишину, показав девушкам через стол большой палец вверх – универсальный знак высшего одобрения, понятный без слов. Зизи, поймав его жест, смущённо хихикнула, прикрыв рот ладонью.
– Безумно вкусно, никогда прежде такого не пробовал, – с почти религиозным благоговением проговорил Александр, глядя на свою пустую тарелку взглядом человека, который от всей души желает её вылизать, но сдерживается из приличия.
Потом снова был чай, густой, сладкий и согревающий. Но все попытки Бонапарта или Александра выпросить у Хадиджи ещё по конфетке для чая закончились ничем и даже не встретили понимания.
– И так почти ничего не осталось, – сухо объяснила она с неловкой, виноватой паузой. – Если сегодня детям давать, то к вечеру будет пусто. Надо было в городе побольше брать, но не догадались.
– Ребята, допиваем, – Надя перевела взгляд на часы, – через десять минут начинается. Саша, посмотри, охрана подошла?
Лыков вышел на улицу, в прохладный воздух раннего утра. Через минуту вернулся, потирая руки.
– На месте. Туман почти сошёл, но холодно ещё, как в Москве ранней осенью.
– Сейчас солнце встанет – потеплеет. Рафаэль, облачайся в халат, все по местам. Хадиджа, накинь на себя одеяло потеплее. Тебе бегать туда-сюда. Всё, начинаем.
И, как по первому звонку, раздался знакомый перезвон монист, шелест сандалий по утоптанному песку. Хадиджа завела первую мамочку с детьми – четверо мальчиков и две девочки, все разного роста, как ступеньки на лестнице семейной жизни. И всё было как по стандарту, уже привычному за эти дни. Мальчики встали полукругом перед матерью, стараясь казаться взрослее и серьёзнее. Девочки прижались к её бокам, пряча лица в складках платья. Все были одеты в плотные, тёмные одежды не из тонкого хлопка, а из грубой, добротной шерсти. Смотрелось это здорово и практично – ткань была явно фабричная, прочная, рассчитанная на годы.
Мальчики молча, без напоминаний, поднимали рукава, подставляя худые руки. Девочки сначала оглядывались на мать, ища разрешения. После её короткого кивка они неуверенно подходили к Рафаэлю. Белый человек, да еще в белом медицинском халате, для них всё ещё был непривычен, почти инопланетянин. Все дети смотрели на него очень внимательно, пристально, но лица оставались невозмутимыми, никаких явных эмоций – ни страха, ни любопытства.
Вторая мама с детьми уже была у стола эпидемиолога. Розалин и Зизи работали быстро и слаженно, почти без слов, наполняя шприцы, готовя ватки со спиртом, отрывая полоски пластыря.
Видимо, информация о том, что девочкам после укола дают вкусное, уже успела разойтись по поселению, потому что когда Рафаэль закончил со вторым мальчиком и сделал укол первой девочке, та, вместо того чтобы сразу уйти к матери, задержалась, глядя ему прямо в глаза тёмным, неотрывным взглядом. Миска с конфетами была хорошо видна на краю стола. Ну конечно, она получила свою заслуженную вкусняшку. Но, к всеобщему удивлению, девочка не развернула фантик, а бережно понесла её через помещение и положила драгоценность прямо на колени матери.
Конфет, как и предсказывала Хадиджа, в итоге хватило ровно до вечера. После того как последний пациент ушёл, а переводчица заглянула в дверь и сказала «Аср, никого нет», в миске у Рафаэля лежала одна-единственная, последняя конфетка, одиноко поблёскивая жёлтым фантиком.
– Да что такое, – тихо проворчала Надя, – вот мы ошибку сделали, Рафаэль.
– Какую? – тот поднял на неё усталые глаза.
– Завтра что им скажем? «Конфеты кончились»? Я не уверена, что они поймут. Ведь ждут, наверняка уже всем соседям рассказали. Это стало частью ритуала.
– Да, – вздохнул Рафаэль, – проблема.
– Так, сегодня мы в гостях у факиха, – переключился Александр, – об этом надо думать. Хадиджа, а по времени как удобно прийти? Когда можно пожаловать, чтобы никого не обидеть слишком ранним приходом или опозданием.
– Час на вечернюю молитву. Час, чтобы приготовить стол, – она посмотрела на наручные часы с потёртым ремешком. – В 19.00? Ну, около этого. Вполне вероятно, что пригласят.
– Значит, план такой, – взял инициативу Александр. – Умыться, побриться. Но душиться – ни-ни, только мыло. Пыль стряхнуть с формы. У кого есть свежая, не мятая – одеть. В гости к такому человеку идём, всё должно быть всерьёз.
– Всё верно, достань из бардачка синий кожаный чемоданчик.
– Тот, с бархатом внутри?
– Да, тот самый. Это набор инструментов, тридцать два предмета. Должно понравиться. Выглядит красиво и практично, – сказала Шитова.
Они почти не ошиблись со временем. Около семи вечера в помещение школы зашёл один из туарегов из охраны, высокий и молчаливый. Он что-то коротко сказал Хадидже. Та кивнула и перевела:
– Факих Идрис ожидает нас всех в гости. Этот человек проводит.
– Так, – собралась Надя. – Испанец, бери чемодан. Ты теперь мой помощник. Ты несешь, а я буду вручать как дар. Как положено.
– Мне интересно, Надя, – сказал испанец. – Ты у нас, конечно, командир, но ведь женщина, а Идрис – факих, мусульманин. Так может быть, лучше мне ему подарок вручить?
– Ты забываешь, коллега, что у туарегов матриархат, поэтому женщины у них на первом месте, даже несмотря на религиозные взгляды. Религия пришла к ним позже, чем возникли национальные традиции и правила поведения.
– У туарегов есть легенда, что корни их идут от легендарной праматери и великой правительницы, царицы Сахары – Тин-Хинан, которая приехала на белом верблюде со своей служанкой из южной области нынешнего Марокко, – сказал Лыков. – Она жила в четвертом веке нашей эры. Ислам возник в Аравии в седьмом веке.
Больше Креспо вопросов не задавал.
Они впервые за три полных дня вышли за пределы ограды школы. Сумерки стояли мягкие, сиреневые. В жилищах слева и справа кое-где был виден тусклый свет керосиновой лампы или очага, кое-где – нет. Но по запаху дыма, редким голосам, скрипу дверей стало ясно, что люди занимаются своими вечерними делами. Над плоскими крышами стелился ровный, прозрачный дымок. Посёлок жил своей неторопливой, устоявшейся жизнью.
Как же было интересно и странно идти по центральной тропе, утоптанной скотом и ногами до состояния плотного, почти асфальтового. У домов в сумерках виднелись силуэты детей. Кто и чем занимался, разглядеть было нельзя, лишь угадывались движения. Все они, увидев процессию чужаков, замирали на месте и с явным, нескрываемым интересом рассматривали необычную делегацию.
Вот и дом факиха, ничем особо не примечательный снаружи, разве что чуть больше других. Сам Идрис стоял на пороге. Увидев гостей, он вышел из тени здания навстречу, совершил почтительный, неглубокий поклон и левой рукой сделал широкий, гостеприимный жест, приглашая заходить внутрь.
– Надь, а обувь снимать надо? – как-то невовремя, уже на пороге, прошептал Геннадий.
Надя опустила взгляд: слева и справа от низкого порога лежали ровные, отполированные временем куски верблюжьей кожи, по цвету тёмной, уже одеревеневшей от солнца и песка. На них уже аккуратно стояли пара простых сандалий – видимо, хозяев дома. Не говоря ни слова, Надя первая сняла свои тяжёлые походные берцы, поставила их в ряд с хозяйскими сандалиями.
– Парни, здесь коврики, шерстяные, – ободряюще сказала она, ступая босой ногой на прохладную кожу. – Смелее. Входим.
Все начали снимать обувь, образуя аккуратный ряд. В проеме двери, отодвинув полог, появился совсем молодой парень лет шестнадцати, но уже в тагельмусте, который небрежно откинул на плечо. Он почтительно склонил голову и тем же широким жестом левой руки пригласил в дом. Рафаэль и Надя первыми зашли в большую комнату, и их сразу обдало теплом и мягким светом.
Здесь горели несколько обыкновенных лампочек накаливания, подвешенных к потолочной балке. «Значит, где-то тут есть генератор», – мелькнула у Александра практическая мысль. Полы были устланы толстыми, ворсистыми войлочными коврами в темных тонах, заглушавшими каждый шаг.
Обстановка была скорее аскетичная, но не бедная – чувствовалась функциональность и порядок. Вдоль стен лежали высокие стопки разноцветных подушек для сидения. У одной стены, справа, приковывала внимание большая, до самого потолка, книжная полка из темного дерева. На ней ровными рядами стояли книги, многие – в потрепанных, старинных кожаных или тканевых переплетах, корешки которых были исписаны арабской вязью.
Вдоль дальней стены расположилась, опершись на низкий столик, женщина в возрасте. Несмотря на годы, вид у нее был величественный и спокойный. Ее темное платье расшито сложным узором, а на груди переливались тяжелые золотые мониста – всё говорило о статусе и достатке. Рядом с ней, выстроившись по старшинству, стояли дети. От того юноши, который их встретил, до самого маленького карапуза, которого бережно держала на руках девочка лет пятнадцати. Определить точный возраст ребятишек было трудно – природно высокий рост, подтянутость и серьезность в глазах добавляли им лет.
Идрис начал представлять семью, и Хадиджа тут же начала тихий, почти синхронный перевод:
– Моя супруга, Такама.
Надежда узнала в ней ту самую статную женщину, которая встречала их в первый день у входа в поселение.
– Сын, Абдул Джамал, – юноша в тагельмусте снова склонил голову. – Второй сын, Такфин, – младший брат, мальчик лет двенадцати, стоял прямо, стараясь не шелохнуться. – Дочь, Тагбалу, – это была та самая девочка, державшая малыша. Она улыбнулась, и взгляд ее стал теплым. – Дочь, Тинсин, – еще одна девушка-подросток, с любопытством разглядывавшая Зизи и Розалин. – Дочь, Кахина, – самая младшая из девочек, лет восьми. – И самый маленький наш воин, Меддур, – Идрис с отеческой нежностью взглянул на младенца в руках Тагбалу.
Когда отец называл имена, юноши почтительно склоняли головы. Девочки, в отличие от братьев, не опускали глаз и изучающе, без стеснения, рассматривали гостей. Смуглая кожа, но черты лица были утонченными, с правильным, четким овалом и большими глазами – близко к европейскому типу, явно унаследованному от матери.
Надежда тихонько тронула Рафаэля за локоть и прошептала:
– Представляй нас.
Рафаэль сделал шаг вперед, и слова полились уверенно, будто он всю жизнь организовывал визиты гостей из Европы в глухие уголки Африки.
– Надежда Шитова, врач-эпидемиолог, – начал он, и Хадиджа переводила. – Александр Лыков, наш водитель. Бонапарт и Андре, наши... – тут Рафаэль на секунду, едва заметно, замешкался. Он не знал, как отнесутся туареги к слову «охранники». Поэтому просто сказал: – наши помощники по оборудованию и инструментам. Розалин, Жаклин, Зизи, – наши санитарки.
Хадиджа тут же тихо переспросила его по-русски:
– В тамашек нет понятия «санитарка».
– Скажи, младший медицинский персонал, – так же быстро нашелся испанец. – Меня зовут Рафаэль Креспо, я хирург общей практики. Хадиджа, наш переводчик. Спасибо вам за приглашение в ваш дом. В знак нашего уважения прошу вас принять в дар небольшой подарок.
Саша сзади ловко сунул ему в руки синий кожаный чемоданчик и прошептал:
– Открой.
Рафаэль щелкнул двумя замками и раскрыл крышку. На бархатном ложе, в строгом порядке, лежали 32 предмета. Набор был новый, блестящий. «Я бы сам от такого не отказался, – мысленно отметил Рафаэль. – Новенький, муха цеце на таком не сидела». Ключи, трещотка с набором головок, отвертки, нож для резки линолеума с запасными лезвиями, разводной ключ, и, неожиданно для самого испанца (он-то ящик ни разу не открывал), – ножовка по металлу с корпусом ярко-оранжевого цвета, – на тот случай, чтобы сразу было заметно, где обронили.
Старший сын, Абдул Джамал, после почти незаметного кивка отца, подошел и принял подарок. Он зачарованно рассматривал блестящие инструменты, и в его глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес.
После произнесенной Рафаэлем речи наступило небольшое, но ощутимое молчание. Юноша рассматривал набор, и не только он один. По сути, все глаза в комнате, от детей до взрослых, устремились в этот ящик, как на седьмое чудо света. Было понятно, что такой комплексный, «волшебный» набор инструментов, предназначенный для починки почти чего угодно, они видят впервые.
Молчание, ставшее уже немного тягостным, первой прервала Надежда.
– Уважаемая Такама, уважаемый Идрис, примите от нас еще один, небольшой знак уважения к вашему дому, – ее голос прозвучал мягко и тепло. – Это вода с нашей родины.
Лыков вышел вперед и поставил перед хозяевами принесённую с собой из машины затянутую в плёнку упаковку чистейшей воды – шесть бутылок по два литра в каждой. Такама что-то очень тихо, почти шепотом, сказала мужу. Тот кивнул, вышел в центр комнаты, повернулся к гостям, и в его позе появилась особая, церемонная собранность.