Трогательная история о леснике Олеге, пять лет живущем в добровольном одиночестве после смерти жены, чья жизнь меняется в одно утро, когда к его дому приходит маленькая девочка в розовой пижаме с простыми и страшными словами: «Дядя, моя мама не проснулась». Встреча с пятилетней Машей становится для Олега путём возвращения к жизни — через страх, ответственность и неожиданно возникшую привязанность. История о том, как иногда, спасая кого-то, мы спасаем самих себя, и как любовь не заканчивается расставанием, а лишь меняет форму.
Олег побледнел. Маленькая девочка стояла на пороге его дома в розовой пижаме, босиком. Ноги в грязи. За её спиной — лес, туман, рассвет.
Он прожил сорок восемь лет и знал: есть слова, после которых жизнь делится на «до» и «после». Это были именно такие слова.
— Покажи мне сейчас же, — прошептал он.
Девочка взяла его за руку. Её пальцы были холодными и маленькими. Олег не помнил, когда в последний раз кто-то держал его за руку. Пять лет? Больше?
Они шли через лес молча. Олег не знал, что ждёт в конце этого пути. Не знал, что эта маленькая босая девочка разрушит тишину, в которой он прятался пять лет. Не знал, что иногда, спасая кого-то, спасаешь себя. Он просто шёл за ней. Потому что когда ребёнок говорит «мама не проснулась», выбора нет.
Кружка зазвенела о край стола — та же синяя эмалированная, с трещиной у ручки, которой Олег пользовался последние пять лет. Он налил чай, даже не глядя: рука сама знала угол наклона чайника, как знала путь от плиты к столу в темноте.
В шесть утра будильник не требовался. Тело просыпалось само, по невидимому расписанию, выработанному годами одиночества. Куртка висела на том же гвозде у двери. Олег натянул её, застегнул молнию до середины, как всегда, не до конца, и вышел на крыльцо. Термометр показывал плюс восемь. Весна в этом году запаздывала, словно забыла дорогу в лес.
На полке в гостиной стояла фотография. Олег прошёл мимо, как проходил каждое утро: не остановился, не взял в руки. Просто бросил взгляд, секунду не больше, на женщину в синем платье, улыбающуюся из прошлого. Потом отвернулся и сделал первый глоток чая.
Ел вчерашний хлеб, стоя у окна. За стеклом шумел лес, сосны качались на ветру, птицы кричали. Ближайшая деревня — в пяти километрах. Рядом только дом Веры, соседки, но у неё внуки бывают только на каникулах, сейчас пусто.
Олег допил чай, поставил кружку в раковину. Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как будет завтра.
Стук в дверь прозвучал неожиданно — три коротких удара, робких, будто стучащий боялся побеспокоить. Олег поставил кружку, нахмурился. Кто в шесть утра в лесу? Подошёл к двери, открыл.
На пороге стояла девочка лет пяти, не больше. Розовая пижама в белый горошек висела на ней мешком, грязная, мокрая от росы. Ноги босые, в земле и глубоких царапинах, из которых сочилась кровь. На ступеньках крыльца — следы, петляющие, неровные, будто ребёнок блуждал в темноте, спотыкался. Девочка дрожала — то ли от холода, то ли от страха — и смотрела в пол, прижав руки к груди. Волосы спутанные, лицо бледное.
— Дядя, моя мама не проснулась, — сказала она тихо, почти шёпотом, не поднимая глаз.
Олег почувствовал, как холод ползёт вверх по спине. Он видел достаточно, чтобы понять: когда ребёнок произносит эти слова таким голосом, это серьёзно.
— Где твоя мама? — спросил он, стараясь говорить спокойно.
Девочка подняла руку и показала в сторону леса. Рука тряслась. Олег развернулся, схватил аптечку с полки, сунул телефон в карман куртки.
— Идём, — сказал он коротко.
Девочка пошла первой. Маленькая фигурка в грязной пижаме двигалась быстро, почти бежала, но бесшумно, словно боялась спугнуть тишину. Олег шёл следом, глядя на её исцарапанные пятки. Каждый шаг оставлял на земле красноватый отпечаток.
— Как тебя зовут? — попытался он заговорить.
Девочка не ответила. Только ускорила шаг.
Тропа петляла между соснами, уходя вглубь леса. Прямой путь до старого домика бывшего лесника занимал десять минут, но следы на земле показывали: девочка блуждала долго. Кружила, возвращалась, снова искала дорогу. Сколько часов она шла в темноте?
Олег вспомнил вдруг: видел эту девочку месяц назад. Она играла у домика, а он проходил мимо по тропе. Женщина крикнула ей что-то вроде: «Машенька, не уходи далеко!» — а потом показала на Олега, объясняя: «Видишь дядю? Это лесник. Если что случится, беги к нему, он поможет». Тогда Олег кивнул и прошёл мимо. Не его дело.
А теперь девочка привела его сюда.
Домик показался между деревьями — покосившийся, с облупившейся краской на ставнях. Дверь была приоткрыта. Девочка остановилась у порога и замерла. Дальше не пошла. Просто стояла, глядя на дверь, и дрожала сильнее, чем раньше.
Олег толкнул дверь. Та скрипнула и распахнулась.
В комнате было душно: окна закрыты, воздух застоявшийся, тяжёлый. Полумрак. Шторы задернуты. На кровати у стены лежала женщина лет тридцати пяти, неподвижная. Руки вытянуты вдоль тела, голова запрокинута назад.
Олег подошёл. Коснулся руки — холодная, восковая. Нащупал пульс на шее профессионально, без спешки. Ничего. Посветил фонариком телефона в глаза: зрачки расширены, не реагируют. Мертва несколько часов, может, всю ночь.
На тумбочке рядом с кроватью лежал детский рисунок. Цветные карандаши, неровные линии. Две фигурки — большая и маленькая — держались за руки. Над большой фигуркой было неумело выведено «Мама», над маленькой — «Я».
Олег смотрел на рисунок. Внутри что-то сжалось — не боль, скорее тупое давление, будто грудь стиснули невидимыми руками. Он выдохнул, положил рисунок обратно и вышел из дома.
Девочка стояла на том же месте. Смотрела на него снизу вверх, ждала. Олег достал телефон, набрал номер скорой. Говорил коротко, сухо, называя адрес и обстоятельства. Диспетчер сказал «сорок минут»: ближайшая бригада в городе.
Олег опустился на крыльцо. Девочка села рядом, поджав колени к груди. Он не знал, что сказать. Как утешить ребёнка, у которого только что умерла мать? Слова казались бессмысленными, пустыми.
— Хочешь чаю? — спросил он наконец.
Девочка мотнула головой. Олег попробовал обнять её за плечи — неловко, угловато. Девочка дернулась и отстранилась. Он убрал руку. Они сидели молча. Олег смотрел на лес, на деревья, на небо. Девочка смотрела в землю. Где-то далеко кричала птица. Ветер шелестел в кронах. Больше ничего.
Сорок минут прошли как вечность. Скорая приехала вместе с полицией. Врач — пожилой мужчина с усталым лицом — зашёл в дом, вышел через пять минут, покачал головой.
— Сердечный приступ, — констатировал он коротко, осматривая тело. — Молодая, но бывает. Миокардит, аритмия. Вскрытие покажет.
Полицейский, молодой, с блокнотом в руках, задавал вопросы:
— Вы кто?
— Лесник. Олег Сергеевич Волков, — ответил Олег сухо.
— Родственник умершей?
— Нет. Девочка пришла ко мне.
— А девочка кто?
— Не знаю. Но её мать показывала меня ей месяц назад. Говорила: если что-то случится, беги к леснику.
Полицейский посмотрел на девочку. Та спряталась за спину Олега, вцепившись в его куртку.
Врач попытался подойти, присел на корточки:
— Девочка, дай осмотреть ножки, а?..
Девочка закричала — резко, пронзительно. Олег вздрогнул. Врач отступил.
— Она в шоке, — сказал он тихо. — Нужен психолог.
Олег неловко погладил девочку по голове — первый раз за всё утро. Та затихла, но руки от его куртки не отпустила. Держалась, как за спасательный круг.
Полицейский позвонил куда-то, говорил долго, потом повернулся к Олегу:
— Социальная служба в пути. Приедут через два часа. Можете взять девочку к себе? Временно.
Олег хотел сказать «нет». Это не его ответственность. Не его проблема. У него своя жизнь — размеренная, тихая. Он не умеет с детьми. Не хочет. Но девочка посмотрела на него снизу вверх, глаза огромные, испуганные. Смотрела так, будто он был единственным человеком в мире, кто мог её спасти.
Олег кивнул.
— Только до приезда соцслужбы, — сказал он коротко.
Девочка не отпускала его руку всю дорогу обратно. Маленькие пальцы жали его ладонь крепко. Олег вёл её по тропе к своему дому. Она шла рядом, молча, босиком по земле. Над лесом сгущались тучи. Ветер усилился, холодный, резкий, с запахом дождя. Первые капли упали на землю, стирая следы босых детских ног.
Олег посмотрел на небо. Синее утро сменилось серой пеленой. К вечеру будет буран — он чувствовал это по ветру, по давлению в висках.
Они дошли до дома. Олег открыл дверь, девочка вошла следом. Огляделась испуганно: чужой дом, чужой человек, чужая жизнь. Олег не знал, что ждёт дальше. Не знал, что эта маленькая босая девочка разрушит тишину, в которой он прятался пять лет. Не знал, что иногда, спасая кого-то, спасаешь себя. Он просто закрыл дверь от надвигающейся бури. Потому что больше некуда было идти.
Тазик стоял на полу кухни — старый, эмалированный, с потрескавшейся синей краской по краям. Олег налил в него тёплой воды из чайника, проверил температуру пальцем — терпимо — и поставил перед стулом, на который усадил девочку. Она сидела неподвижно, скрестив руки на коленях, и смотрела на тазик так, будто видела его впервые.
Дом Олега был маленький, тесный: две комнаты и кухня, всё в одном уровне с лесом за окнами. Девочка оглядывалась испуганно, вжимая голову в плечи, словно боялась, что стены сдвинутся.
— Давай помоем ноги, — сказал Олег негромко, присаживаясь на корточки.
Девочка кивнула, не глядя на него. Олег взял её за щиколотку осторожно, как берут хрупкую вещь, и опустил ступню в воду. Девочка дернулась, но не отдернула ногу. Вторую ступню он опустил следом. Вода сразу окрасилась в розовый: кровь смешалась с грязью, мелкие камушки и песчинки осели на дно.
Олег смотрел на эту розовую воду и чувствовал, как внутри поднимается тошнота — не от брезгливости, а от чего-то другого, более глубокого. Эта маленькая девочка шла босиком через лес. Искала помощь. Истекала кровью. И пришла к нему, потому что больше некуда было идти.
Руки у него дрожали. Олег заметил это, сжал челюсти. Злился на себя — за дрожь, за неловкость, за то, что не знал, что делать. Он молча взял мочалку, намылил, начал осторожно отирать грязь. Девочка сидела тихо, даже не поёжилась, когда он задел открытую рану на пятке. Олег обработал царапины йодом — она дернулась только один раз, закусив губу.
— Больно? — спросил он.
Девочка покачала головой. Олег вытер ей ноги старым полотенцем, нашёл в шкафу свои носки — огромные, нелепые на детских ногах — и натянул на неё. Девочка посмотрела на свои ступни в носках и чуть заметно поджала пальцы.
Желудок у Олега заурчал — он не завтракал. Встал, подошёл к плите. Варить овсянку было единственным, что он делал каждое утро последние пять лет. Насыпал крупу в кастрюлю, налил воды, включил конфорку, помешивал на медленном огне. Каша закипела. Олег разлил по двум тарелкам, одну поставил перед Машей, вторую себе. Сел напротив, зачерпнул ложкой, отправил в рот — показывал: безопасно, можно есть.
Маша взяла ложку, зачерпнула немного, попробовала. Лицо скривилось. Олег попробовал свою порцию: густая, пресная, как всегда. Он так ел пять лет. Но для ребёнка это невкусно.
Встал, убрал обе тарелки. Достал из буфета хлеб, намазал маслом толстым слоем, положил перед Машей. Она взяла кусок, откусила. Жевала медленно, глядя в стол. Олег налил чай. Маша взяла кружку двумя руками, обхватив пальцами. Сделала маленький глоток, поморщилась — горячо.
Они ели молча. За окном шумел ветер, гнул верхушки сосен. Внутри дома было тихо, только тиканье старых часов на стене.
Олег попытался заговорить:
— Про маму...
Начал он и осёкся. Девочка замерла, опустила хлеб. Смотрела в стол.
— Есть у тебя кто-нибудь? — спросил Олег осторожно. — Родственники?
Девочка пожала плечами — маленькое, неопределённое движение.
— Как тебя зовут?
— Тишина.
Олег вздохнул, встал, включил телевизор. Нашёл детский канал — яркие картинки, весёлые голоса. Девочка посмотрела на экран, но взгляд у неё был пустой, отсутствующий, будто она смотрела сквозь изображение.
Олег сел в кресло напротив дивана, где устроилась девочка. Чувствовал неловкость: что делать дальше? О чём говорить? Как успокоить ребёнка, которому только что умерла мать?
Телефон зазвонил резко, пронзительно. Олег вздрогнул, полез в карман.
— Волков слушает, — сказал он коротко.
— Олег Сергеевич? Марина Петрова, социальная служба. Голос в трубке был усталый, деловитый. — Я еду к вам, но застряла в пробке. Буду через три часа, извините.
— Понятно, — ответил Олег.
— Как девочка? — спросила Марина.
Олег посмотрел на ребёнка, сидящего на диване. Она смотрела в телевизор, обхватив колени руками.
— Молчит, — сказал он.
— Попробуйте поговорить, отвлечь чем-нибудь, — посоветовала Марина. — Ей сейчас очень страшно.
— Не знаю как, — признался Олег честно.
— Почитайте книжку. Или покормите. Главное — будьте рядом. Я привезу детские вещи и психолога.
Марина попрощалась и повесила трубку. Олег убрал телефон, посмотрел на девочку. Она смотрела на него. Глаза большие, настороженные.
Олег встал, подошёл к книжному шкафу. На верхней полке стояла старая книга сказок — яркая обложка, потёртая по углам. Жена любила читать её вслух, когда они только поженились. Мечтала о детях. Не успела.
Он взял книгу, сдул пыль, сел рядом с девочкой на диван. Открыл наугад. Попалась сказка про принцессу и дракона.
— Жила-была принцесса, — начал Олег монотонно, без интонаций, будто читал инструкцию к технике.
Девочка слушала, не отрываясь.
— Она жила в высокой башне. И каждый день смотрела в окно...
Олег запнулся, кашлянул. Давно не читал вслух. Голос звучал чужим, деревянным.
— И ждала, когда её спасут, — договорил он.
— Маша, — сказала девочка вдруг. Шёпотом, почти не слышно.
Олег оторвался от книги, посмотрел на неё.
— Что? — переспросил он.
— Маша, — повторила девочка, глядя в пол. — Меня зовут Маша.
Олег закрыл книгу. Повторил медленно, пробуя имя на вкус:
— Маша.
Девочка кивнула, опустив глаза ещё ниже.
— Сколько тебе лет, Маша? — спросил Олег осторожно.
Девочка подняла руку, растопырила пять пальцев.
— Пять, — кивнул Олег. Он достал блокнот из кармана, записал: «Маша, пять лет. Для соцслужбы. Хоть что-то».
Маша снова молчала, но теперь смотрела на него иначе — не так испуганно. Будто приняла решение: этому человеку можно довериться. Чуть-чуть. Совсем немного.
В дверь постучали. Вера, соседка — полная женщина лет шестидесяти — стояла на пороге с тарелкой, накрытой полотенцем.
— Услышала, что у тебя девочка, — сказала она без приветствия. — Принесла пирожков. С капустой.
Олег взял тарелку, кивнул.
— Спасибо.
Вера заглянула через его плечо, увидела Машу на диване.
— Бедная крошка, — вздохнула она. — Если что, зови. Я с внуками сижу часто, знаю, как с детьми.
Ушла, не дожидаясь ответа. Олег поставил тарелку на стол. Маша не подошла. Сидела на диване, смотрела в пол.
— Хочешь пирожок? — спросил Олег.
Маша покачала головой.
За окном сгущались сумерки. Часы на стене пробили шесть вечера.
Фары прорезали сумерки ровно в восемь вечера. Олег услышал звук мотора ещё до того, как машина показалась из-за поворота — старая «Лада», скрипучая, с дребезжащим глушителем. Он встал с крыльца, где сидел последний час, пока Маша дремала на диване внутри. Ветер усилился. Тучи висели низко, чёрные, тяжёлые. До бурана оставалось пару часов — Олег чувствовал это кожей.
Из машины вышли две женщины. Первая — лет сорока, в строгом сером костюме, с папкой под мышкой — двигалась устало, будто этот день был для неё не первым и не последним в бесконечной череде одинаковых дней. Вторая — молодая, года двадцати пяти, в джинсах и свитере — несла большую сумку с детскими вещами.
— Олег Сергеевич? — спросила старшая, протягивая руку. — Марина Петрова, социальная служба. А это Алина Ковалева, психолог.
— Волков, — кивнул Олег, пожимая руку.
— Где девочка? — спросила Алина мягко, оглядываясь.
— Внутри. Спит, — ответил Олег коротко.
Они прошли в дом. Маша лежала на диване, свернувшись калачиком, обхватив руками подушку. Глаза закрыты, дыхание ровное. Алина присела рядом на корточки, осторожно коснулась плеча.
— Маша? — позвала она тихо. — Меня зовут Алина. Я хочу с тобой поговорить.
Маша открыла глаза, посмотрела на незнакомку и сразу отодвинулась к спинке дивана. Молчала.
— Не бойся, — продолжала Алина, улыбаясь. — Я просто хочу узнать, как ты себя чувствуешь. Тебе больно где-нибудь?
Маша покачала головой, не отрывая взгляда от Олега, стоявшего в дверях.
— А поговорить можешь? — спросила Алина осторожно.
Маша снова покачала головой. Марина вздохнула, записывая что-то в блокнот.
— Травма, — сказала она негромко, обращаясь к Олегу. — Ей нужно время. И терапия.
Алина задавала ещё вопросы — мягко, терпеливо. Маша на всё отвечала молчанием или кивками. Через десять минут психолог сдалась, встала, подошла к Марине.
— Она в шоке, — сказала Алина тихо. — Сейчас бесполезно. Нужна стабильность, знакомое окружение.
Марина кивнула, повернулась к Олегу.
— Олег Сергеевич, нам нужно поговорить.
Они вышли на крыльцо. Ветер бил в лицо, холодный, пронизывающий. Марина поёжилась, застегнула пальто.
— Олег Сергеевич, мы можем оформить временную опеку, — сказала она осторожно. — Но это исключительная ситуация.
— Почему не забираете в приют? — спросил Олег прямо.
Марина посмотрела на небо — чёрное, тяжёлое.
— Обычно забрали бы, — призналась она. — Но прогноз погоды: буран через два часа. Дороги перекроют на сутки, может больше. До города не доедем. Ближайший кризисный центр в областном — четыре часа пути, сейчас туда не проехать.
Она достала папку, перелистнула документы.
— И второе: девочка в глубоком шоке. Не говорит, не ест, боится всех. Алина говорит: резкая смена обстановки сейчас может усугубить травму. Вы — единственный, к кому она идёт.
Марина посмотрела на Олега внимательно.
— Сегодня среда. Буран пройдёт к четвергу, дороги расчистят к пятнице. Мы найдём родственников или оформим в учреждение. Но сейчас нет другого варианта. И даже когда дороги откроют, Алина будет приезжать сюда каждый день — проверять, а не забирать девочку в центр. Потому что перевозка ребёнка в таком состоянии опасна.
— Распишитесь здесь и здесь, — показала она.
Мы привезли детские вещи: одежду, обувь, постельное бельё. Алина будет приезжать каждый день, как только дороги откроют.
Олег подписал, не читая. Марина забрала документы, Алина оставила сумку с вещами у дивана. Они попрощались и ушли. Машина завелась со второй попытки, фары растворились в темноте. Первые хлопья снега упали на крыльцо. Олег закрыл дверь. Маша всё ещё держала его за руку.
Буран начался через час.
Олег пошёл на кухню готовить ужин. Открыл холодильник — пусто. Посмотрел в кладовку: картошка, луковица, банка тушёнки. Почистил картошку, порезал, бросил в кастрюлю с водой. Открыл тушёнку, выложил сверху. Получился суп — если это можно назвать супом. Разлил по тарелкам.
Маша села за стол, взяла ложку. Попробовала, поморщилась — жирно, солёно. Олег посмотрел на свою тарелку. Понял: он ест так, потому что не важно. Но ребёнку нужно другое.
Встал, порылся в шкафу. Нашёл мёд — засахаренный, старый. Намазал на хлеб, дал Маше. Она съела быстро — первый раз за день ела с аппетитом. Олег налил ей молоко из пакета, который принесла Марина. Маша выпила залпом.
Олег помыл посуду после ужина. Маша сидела за столом, положив голову на руки, и смотрела на него. Он вытер тарелки, убрал в шкаф, включил телевизор — мультфильм, яркий, весёлый. Маша даже не повернула голову.
Олег не знал, что делать дальше. Читать? Играть? Разговаривать? Он решил действовать, как обычно. Взял книгу с полки — старый детектив, зачитанный до дыр — и сел в кресло. Маша посмотрела на него, встала из-за стола, подошла. Села на пол рядом с креслом. Просто села и замерла, прижав колени к груди.
Олег читал, переворачивая страницы. Маша сидела тихо, как мышь. За окном шумел буран, гнал снег по ветру. Часы пробили девять вечера. Олег закрыл книгу.
— Пора спать, — сказал он.
Маша кивнула. Олег постелил ей на диване, принёс чистое бельё из сумки, которую оставила Марина, взбил подушку, расстелил одеяло. Маша легла, не раздеваясь, в той же одежде, что дала ей Вера утром. Смотрела в потолок, не моргая.
— Спокойной ночи, — сказал Олег негромко, выключая свет.
Маша не ответила. Олег ушёл в свою комнату, закрыл дверь. Лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в темноту. Не мог уснуть. Слишком тихо было, непривычно тихо, хотя в доме появился ещё один человек.
Потом услышал всхлипывание. Тихое, сдавленное, будто Маша пыталась плакать беззвучно. Олег лежал, слушал. Не знал: идти или нет? Может, само пройдёт? Может, ей нужно побыть одной? Всхлипывания не прекращались. Маша плакала тише, но не останавливалась.
Олег встал, пошёл в гостиную, включил ночник. Сел на край дивана.
— Что случилось? — спросил он тихо.
Маша всхлипнула.
— Хочу маму! — прошептала она.
Олег не знал, что сказать. Протянул руку, погладил по голове — неловко. Маша схватила его руку.
— Не уходи, — попросила она.
Олег остался. Сидел, пока она не уснула. Рука затекла, но он не ушёл.
— Всё будет хорошо, — сказал он наконец.
И слова прозвучали фальшиво даже для него самого. Маша всхлипнула, но руку не отпустила. Олег молчал. Понял: слова не помогают. Просто сидел рядом. Это было всё, что он мог.