Через час Маша затихла. Дыхание выровнялось,пальцы разжались. Уснула, всё ещё держа его руку. Олег осторожно высвободил ладонь. Встал, потёр затёкшую поясницу. Накрыл Машу одеялом, выключил ночник. Вернулся в свою комнату.
На полке стояла фотография жены. Олег посмотрел на неё — улыбающуюся, молодую, живую. Вспомнил, как пять лет назад он также сидел ночью. Только тогда плакал сам. И никто не держал его за руку.
В груди появилась странная тяжесть — не боль, но неприятное давление, будто что-то тяжёлое легло на рёбра. Ответственность. Та самая, которой он избегал все эти годы.
Олег лёг, закрыл глаза. Засыпал долго, под утро. Снилась жена — молодая, смеющаяся, уходящая куда-то вдаль.
Проснулся от крика. Маша звала маму во сне. Олег встал, пошёл к ней снова. Сел рядом, взял за руку. Она успокоилась, не просыпаясь. За окном выл буран. Снег засыпал дороги.
«Четыре дня», — сказала Марина.
Олег сидел в темноте, держа за руку спящую девочку, и думал: что он наделал.
Олег не знал, что одна ночь — это только начало. Что каждый день с Машей будет зеркалом, в котором он увидит себя. И что иногда правда о себе — это последнее, что хочется видеть.
***
Олег просыпался от тишины — непривычно. Маша сидела на диване, смотрела в окно, не двигалась. Он поздоровался, она не ответила. Пошёл на кухню. Посмотрел на кастрюлю с овсянкой — надоело. Вспомнил, что Вера говорила вчера про яичницу. Достал яйца из холодильника — Марина принесла продукты — разбил на сковороду. Получилось криво, но жарилось. Поставил перед Машей. Она смотрела, пробовала. Ела, не морщилась. Олег почувствовал маленькую победу.
В дверь постучали. Вера вошла без приглашения, как всегда, с тарелкой в руках.
— Олег, я блинов напекла, — объявила она весело. — Девочке нужно нормально питаться.
Поставила тарелку перед Машей. Маша потянулась к блину, откусила. Ела с аппетитом, быстро, словно голодная. Олег смотрел на неё. Чувствовал не просто укол — что-то большее, тяжёлое. Впервые понял по-настоящему: он не может дать даже элементарного. Еды, которую ребёнок может съесть. Тепла, которая нужна. Ничего.
— Олег, тебе помочь? — спросила Вера, глядя на него внимательно. — Научить готовить что-нибудь?
Олег хотел отказаться резко, как обычно. Но голос вышел тихим, растерянным:
— Не знаю.
Вера кивнула. Ничего не сказала. Погладила Машу по голове и ушла.
Маша доела последний блин, вытерла рот рукой. Олег посмотрел на её волосы — спутанные, похожие на птичье гнездо. Она не расчёсывалась три дня. Олег встал, подошёл к комоду в спальне. Достал старую деревянную расчёску — ту самую, которой пользовалась Анна. Сдул пыль. Руки дрожали.
— Иди сюда, — позвал он тихо. — Причёску наводить будем.
Маша подошла, встала к нему спиной. Она была такой маленькой, что макушкой едва доставала ему до локтя. Олег сел на стул. Вёл расчёской осторожно, боясь дернуть. Его грубые пальцы, привыкшие к топору и ружью, путались в тонких детских волосах.
— Ай, — тихо пискнула Маша, когда расчёска застряла.
— Прости, — Олег замер, покрываясь потом. — Я не умею. Я как медведь в посудной лавке.
Он хотел отложить расчёску, но Маша перехватила его руку своей маленькой ладошкой и вернула её к волосам.
— Не бойся, — сказала она по-взрослому. — Просто не торопись. Мама говорила: терпение и труд.
Олег усмехнулся. И продолжил, медленно, прядь за прядью. Через десять минут гнездо превратилось в два кривых, смешных хвостика, которые он закрепил аптечными резинками — других не нашлось.
Маша подбежала к зеркалу в прихожей, покрутила головой. Хвостики торчали в разные стороны.
— Красиво? — спросил Олег с сомнением.
Маша обернулась и впервые за всё время улыбнулась — робко, одними уголками губ.
— Очень, — сказала она. — Спасибо, дядя Медведь.
Олег убрал со стола свою нетронутую кашу. Маша доела последний блин, вытерла рот рукой. Смотрела на Олега, ждала. Он подошёл к шкафу, достал старую коробку с шахматами — подарок жены на годовщину. Поставил на стол, открыл. Чёрно-белые фигуры лежали аккуратно — никто не трогал их пять лет.
— Хочешь поиграть? — спросил Олег, садясь напротив Маши.
Маша посмотрела на доску, пожала плечами. Олег начал объяснять, как ходит конь, как слон, как ладья. Говорил подробно, чётко, как объяснял бы взрослому. Маша слушала минуту, потом начала зевать. Смотрела на фигуры без интереса, как на непонятные игрушки.
Олег остановился посередине объяснения. Посмотрел на Машу — пятилетнюю, уставшую, скучающую. И вдруг сказал вслух, впервые за три дня:
— Я не знаю, как с детьми.
Маша посмотрела на него серьёзно. Кивнула, будто приняла этот факт как данность.
За окном раздался голос Веры:
— Маша, иди к нам! Внуки приехали. Поиграешь?
Маша встала, посмотрела на Олега, словно спрашивая разрешения. Он кивнул. Она побежала к двери. Олег не останавливал её. Смотрел, как она уходит, и впервые чувствовал не облегчение, а стыд. Жгучий, неприятный, как ожог.
Он подошёл к окну. Через стекло было видно, как Маша бежит к дому Веры. Соседка встретила её на крыльце, обняла, повела внутрь. Через минуту оттуда донёсся детский смех. Олег вздрогнул. Смех Маши — первый раз за два дня.
Он стоял у окна, смотрел. Маша играла во дворе с внуками Веры — девочкой лет семи и мальчиком лет девяти. Бегала, хохотала, вертелась. Вера вынесла печенье, села на лавку, наблюдала. Обнимала Машу время от времени — легко, естественно, как обнимают своих детей. Маша тянулась к ней, прижималась, искала тепло.
Олег смотрел и понимал: дело не в опыте Веры. Не в том, что она умеет готовить или знает, как играть с детьми. Дело в том, что Вера живая. А он мёртвый внутри. Пять лет как мёртвый. Впервые за эти годы подумал: может, пора перестать быть мёртвым? Но тут же испугался этой мысли. Отвернулся от окна, как от чего-то опасного. Сел в кресло, взял книгу. Не читал, просто держал в руках.
Вечером, когда Маша вернулась от Веры, она была задумчивой. Вера рассказала ей про Олега — что он был добрым, но грустным; что у него была жена, тётя Аня, красивая, со светлыми волосами. Маша запомнила. У Веры на холодильнике висела старая фотография. Вера показывала: «Вот, смотри, это тётя Аня была. В голубом платье. Добрая была, улыбчивая».
Маша села за стол, достала бумагу и карандаши. Олег сидел в кресле, смотрел в окно. Чувствовал себя лишним в собственном доме. У Веры Маша смеялась, играла. Здесь молчала, пряталась.
— Дядя, — позвала Маша тихо.
Олег обернулся. Она протягивала ему лист бумаги. Подошёл, взял. Посмотрел. На рисунке было четыре фигурки. Первая — в облаке наверху, с длинными волосами и розовым платьем. Вторая — маленькая девочка внизу, тоже в розовом, с поднятыми вверх руками, будто тянулась к облаку. Третья — большая фигура в синей куртке рядом с девочкой, держащая её за руку. Четвёртая — ещё одна женщина, нарисованная светлым карандашом, почти прозрачная, в голубом платье. Стояла чуть поодаль, но протягивала руку к мужской фигуре.
Олег смотрел на рисунок, не понимая.
— Это кто? — спросил он, показывая на фигурку в облаке.
— Мама, — ответила Маша тихо. — Она на небе.
Олег кивнул. Показал на маленькую фигурку:
— А это ты?
— Да, — кивнула Маша.
— А это? — Олег показал на большую фигуру в синем.
— Ты, — сказала Маша просто. — Дядя.
Олег посмотрел на четвёртую фигурку — светлую, почти прозрачную.
— А это кто? — спросил он, и голос сел.
Маша посмотрела на него серьёзно.
— Вера рассказала, — объяснила она тихо. — Что у тебя была жена? Тётя Аня. Что она умерла, как моя мама.
Она показала пальцем на светлую фигурку.
— Это она, — сказала Маша. — Я её не видела, но Вера говорит, у неё были светлые волосы и голубое платье на фотке.
Олег сжал рисунок в руках. Смотрел на четыре фигурки. Бумага затрещала.
Маша продолжала:
— Я нарисовала всех. Мама и тётя Аня — они там, — показала на облако и на прозрачную фигуру. — А мы с тобой здесь.
Она обвела пальцем две фигурки, держащиеся за руки — себя и Олега.
— Это семья, — сказала Маша просто. — Моя. Наша.
Что-то сломалось внутри. Олег опустился на колени перед Машей, чтобы быть на одном уровне. Обнял её — не неловко, как раньше, не механически. По-настоящему. Крепко. Прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы. Маша обняла его в ответ. Маленькие руки обхватили шею. Олег не мог говорить. Горло сжало так, что слова не шли. Он просто держал её, качая из стороны в сторону, как качают что-то очень хрупкое и дорогое.
Маша прошептала ему на ухо:
— Ты не один, дядя. Мы все тут.
Олег кивнул, всё ещё не в силах говорить. Маша включила умершую жену в свою семью. Дала разрешение двигаться дальше. Сказала без слов: твоё прошлое — это часть нас. Не нужно выбирать между мёртвым и живым. Можно помнить обоих.
Олег отпустил Машу, вытер глаза тыльной стороной ладони. Посмотрел на рисунок снова — четыре фигурки, две на земле, две в небе и облаке, но все вместе.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — За то, что нарисовала тётю Аню.
— Я уже люблю, — сказала Маша просто. — Раз она твоя.
Олег повесил рисунок на стену, рядом с фотографией Анны. Две жизни. Два мира. Соединённые на детском рисунке.
Вечером, когда Маша спала, Олег долго стоял перед этим рисунком. Смотрел на четыре фигурки — семью, которую нарисовал пятилетний ребёнок. Впервые за пять лет подумал: может быть, жизнь не заканчивается с потерей. Может быть, она продолжается. По-другому, но продолжается.
Телефон зазвонил, вырвав его из мыслей.
— Олег Сергеевич? Алина Ковалева. Голос психолога был мягким, усталым. — Как дела?
Олег вздохнул, потёр переносицу.
— Не знаю, что с ней делать, — сказал он честно. — Вообще не знаю.
— Расскажите, — попросила Алина.
Олег рассказал про кашу, про шахматы, про то, как Маша убежала к Вере и вернулась только к вечеру.
— Она ищет стабильность, — объяснила Алина спокойно. — Предсказуемость. У Веры шумно, весело — это пугает после травмы. У вас тихо, спокойно. Это безопасно.
— Значит, я просто удобная мебель, — сказал Олег глухо. — Безопасный шкаф, в котором можно спрятаться.
Алина помолчала.
— Или вы оба учитесь доверять, — сказала она наконец. — Вопрос: готовы ли вы?
Олег не ответил. Попрощался, положил трубку. Вопрос Алины повис в воздухе.
***
Маша сидела на полу, рисовала на бумаге цветными карандашами, которые принесла Вера. Олег подошёл, присел рядом — не на расстоянии, как обычно, а рядом, совсем близко. На рисунке был дом, кривой, с покосившейся крышей. Рядом две фигурки — маленькая и большая.
— Кто это? — спросил Олег, и голос его впервые прозвучал мягко, неформально.
Маша показала пальцем на маленькую фигурку:
— Я.
Потом на большую:
— Дядя.
Олег смотрел на рисунок. Что-то сжалось в груди.
— Маша, — сказал он, подбирая слова. — Я плохой дядя. Не умею готовить, играть, обнимать. Но...
Он замолчал. Маша смотрела на него, ждала.
— Но могу научиться? — договорил Олег тихо.
Маша смотрела долго, серьёзно. Потом кивнула медленно.
— Можешь, — сказала она просто.
Олег выдохнул. Не знал, что так боялся её ответа.
Вечером он укладывал Машу спать — второй вечер подряд, но сегодня было иначе. Маша легла, натянула одеяло до подбородка. Смотрела на Олега, но не просила остаться. Олег сам сказал:
— Посижу, пока не заснёшь.
Маша удивлённо приподняла брови. Первый раз он предлагал сам. Она закрыла глаза, но засыпала медленнее, чем обычно. Будто проверяла: не обманет ли, не уйдёт ли.
Олег сидел на краю дивана, смотрел на её лицо — бледное, с синяками под глазами, слишком серьёзное для пятилетней. Думал о словах Алины. Готов ли он? Не знал. Но впервые хотел попробовать. По-настоящему хотел.
Маша наконец заснула. Дыхание выровнялось, кулачки разжались. Олег встал тихо, накрыл её одеялом. Вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если что. За окном сгущалась ночь. Ветер шелестел в кронах сосен. Олег стоял у окна, смотрел на лес.
«Может, и правда пора перестать прятаться?»
Крик разорвал тишину в три часа ночи — тонкий, отчаянный, детский. Олег вскочил с кровати, сердце колотилось. Бежал в гостиную, спотыкаясь о порог. Маша металась на диване, запутавшись в одеяле. Глаза закрыты, лицо мокрое от слёз. Во сне протягивала руки вперёд, будто пыталась кого-то поймать.
— Мама! Мама, не уходи! — плакала она, и голос срывался.
Олег замер у дивана. Не знал: будить или нет? Маша всхлипнула, перевернулась на бок, жалась в комочек.
— Дядя, — позвала она вдруг, всё ещё во сне. — Дядя, не уходи.
Олег сел на край дивана. Маша сразу потянулась к нему, вцепилась в его руку обеими ладонями. Держала так крепко, что пальцы побелели.
— Всё уходят, — бормотала она сквозь сон, и слёзы текли по щекам. — Мама ушла. Ты тоже уйдёшь. Всё уходят.
Олег смотрел на её заплаканное лицо. Что-то сжалось в груди так сильно, что стало трудно дышать. Он наклонился ближе, погладил её по голове. Маша затихла, но руку не отпустила.
— Не уйду, — прошептал Олег. — Обещаю.
Маша всхлипнула тише, прижалась щекой к его руке. Олег сидел неподвижно. Смотрел на неё — маленькую, испуганную даже во сне. И вдруг заговорил — тихо, почти не слышно, будто боялся, что кто-то услышит.
— У меня тоже была жена, — начал он, глядя в темноту за окном. — Её звали Анна. Она умерла пять лет назад. Рак.
Маша спала, не слышала. Но Олег продолжал, словно нужно было выговорить то, что держал внутри годами.
— Я так боялся её потерять, что когда она умерла... решил больше никогда никого не любить. Решил, что так безопаснее. Что если не привязываться, то и терять не будет больно.
Он замолчал, сглотнул ком в горле.
— Но оказалось — больно всё равно. Просто по-другому. Не от потери, а от пустоты.
Маша вздохнула во сне, чуть разжала пальцы. Олег осторожно накрыл её ладонь своей.
— А потом пришла ты, — продолжал он ещё тише. — Босая, испуганная. И я подумал: нет, только не это. Только не снова.
Олег посмотрел на Машу. Она спала спокойнее, дыхание выровнялось.
— Но ты пришла, и я остался, — договорил он шёпотом. — Не ушёл в эту свою тишину. Остался рядом. И кажется, это правильно.
Маша повернулась во сне, устроилась удобнее. Рука Олега всё ещё в её руке. Он сидел до рассвета. Смотрел, как за окном светлеет небо, как первые лучи солнца пробиваются сквозь сосны.
Когда Маша проснулась утром, ничего не помнила. Села на диване, потёрла глаза, посмотрела на Олега.
— Доброе утро, — сказала она тихо.
— Доброе, — ответил Олег.
Она ничего не спросила про ночь. Он ничего не рассказал. Но что-то изменилось. Олег чувствовал это: больше не мог притворяться, что ему всё равно. Что Маша просто временный гость. Что через несколько дней она уедет, и жизнь вернётся к прежней. Не вернётся. Уже не вернётся.
Телефон зазвонил ровно в десять утра — резко, настойчиво. Олег вытер руки о полотенце — мыл посуду после завтрака — и снял трубку.
— Олег Сергеевич? Марина Петрова. Голос был бодрым, деловитым. — У меня новости.
— Слушаю, — сказал Олег коротко, прислоняясь плечом к дверному косяку.
— Мы нашли тётю Маши, — продолжала Марина. — Проверили базу данных по свидетельству о рождении матери. Сестра Людмила Фёдоровна, сорок два года, учительница начальных классов. Живёт в областном центре, замужем, детей нет. Согласна взять девочку?
— Хорошо, — ответил Олег, и голос его прозвучал странно — глухо, неправильно даже для него самого.
— Она сможет приехать в следующий вторник. Оформим документы, и Маша переедет к ней.
— Понятно, — кивнул Олег, хотя Марина не видела.
— Как Маша? — спросила Марина, и в голосе появилась мягкость.
Олег посмотрел в гостиную. Маша сидела на полу у окна, играла с камушками, выстраивала их в ровные ряды, тихо считая про себя. Вспомнил ночь. Её слёзы, её руку в своей, слова, которые сказал ей спящей.
— Вчера плакала во сне, — сказал Олег тихо. — Звала маму. Боится, что всё уходят.
Марина вздохнула.
— Это нормально после такой травмы. Алина приедет сегодня вечером — дороги расчистили. Как вы справляетесь?
Олег хотел сказать «нормально». Но после ночного разговора с самим собой врать стало сложнее.
— Привык к ней, — признался он. — Не думал, что так быстро.
— Это тоже нормально, — сказала Марина мягко. — Алина приедет сегодня вечером. Но мы по-прежнему оставляем Машу у вас. Психолог подтвердил: девочка стабилизировалась, переезд сейчас опасен — пока не найдём родню или она не восстановится.
Олег попрощался, положил трубку. Рука легла на стол тяжело, как чугунная. Он стоял, ждал привычного облегчения. Два дня — и всё закончится. Жизнь вернётся к норме. К тишине, покою, одиночеству, которое он так тщательно выстраивал пять лет. Но облегчения не было. Было странное ощущение, будто что-то отнимали. Что-то важное, хотя он не понимал, что именно.
Олег посмотрел на Машу. Она сосредоточенно двигала камушки, поправляя ряды. Маленькая, тихая, почти незаметная. Он представил дом через два дня. Тишину. Порядок. Никаких камушков на полу. Никаких детских рисунков на столе. Никого, кто ночью зовёт его во сне. Никого, кто держит за руку. Должно было радовать. Но в груди появилась тяжесть — не боль, скорее предчувствие болезни, когда горло ещё не болит, но уже знаешь, что заболеешь.
Маша обернулась, поймала его взгляд.
— Дядя, что-то случилось? — спросила она тихо, наклоняя голову.
Олег покачал головой.
— Нет, ничего, — сказал он и отвернулся к окну.
Но оба знали, что это неправда.
***
Вечер наступил быстро. Олег готовил ужин — на этот раз не овсянку. Вера научила его варить макароны с сыром, получилось съедобно. Маша ела молча, как всегда. После ужина она подошла к нему, когда он мыл посуду. Встала рядом, держа руки за спиной.
— Дядя, — сказала она тихо, — я правда уеду?
Олег замер. Кружка выскользнула из рук, упала в раковину с глухим звуком.
— Откуда ты знаешь? — переспросил он, поворачиваясь.
Маша подняла глаза.
— Ты грустный, — сказала она просто. — Как когда кто-то уходит.
Олег застыл. Она видела. Пятилетняя девочка видела то, что он сам только начинал понимать.
— Да, — признался он, вытирая руки. — Приедет твоя тётя.
Маша опустила глаза, кивнула.
— Она добрая? — спросила она тихо.
— Не знаю, — ответил Олег честно. — Наверное.
Маша ничего не сказала. Развернулась и ушла в гостиную.
Олег лёг в одиннадцать вечера, но не уснул. Лежал, смотрел в потолок, слушал тишину. Потом услышал тихий шорох — Маша не спала. Встал, вышел в гостиную. Маша сидела на диване, обхватив колени руками, смотрела в окно. За стеклом чернел лес, ветер гнул верхушки сосен.
Олег сел рядом. Молча. Уже без вопросов. Они сидели, смотрели в окно. Лунный свет пробивался сквозь облака, рисовал полосы на полу.
— Ты хочешь, чтобы я уехала? — спросила Маша вдруг, не поворачивая головы.
— Нет, — ответил Олег сразу, без паузы, и сам удивился своей уверенности.
— Но ты говоришь, что уеду, — произнесла она, хмурясь.
Олег кивнул.
— Потому что так правильно, — объяснил он медленно. — Не потому что хочу.
Маша молчала, переваривая слова.
— Почему правильно? — спросила она наконец.
Олег вздохнул. Потёр переносицу.
— Потому что я боюсь, — признался он, глядя в пол. — Боюсь привязаться и потерять.
Маша слушала, серьёзная не по годам.
— Жена умерла, — продолжал Олег тихо. — Мне было очень больно. Я решил больше никого не любить.
Маша кивнула, будто понимала.
— И помогло? — спросила она. — Не больно?
Олег задумался. Честно задумался.
— Нет, — сказал он наконец. — Просто по-другому больно.
Маша протянула руку, взяла его ладонь в свои маленькие пальцы.
— Мне тоже страшно, — сказала она тихо.
Олег смотрел на их соединённые руки — её маленькую, свою большую, грубую.
— С тобой не страшно, — сказала она, прижимаясь к его плечу.
Олег почувствовал, как что-то жалось в горле. Глаза защипало — впервые за пять лет. Он моргнул резко, не дал слёзам упасть.
— Можно я у тебя? — спросила Маша просто. — Хочешь остаться?
— Хочешь остаться? — переспросил Олег.
Маша кивнула, сжимая его руку.
Олег хотел сказать «да». Слово крутилось на языке. Но страх оказался сильнее.
— Подумаю, — сказал он хрипло.
Маша кивнула. Не обиделась. Просто кивнула и прислонилась к его плечу.
За окном, перекрывая шум ветра, глухо ухнула ночная птица. Маша встрепенулась, прислушалась.
— Сова? — спросила она шёпотом.
— Да, — ответил Олег. — Здесь их много.
— Я люблю сов, — пробормотала она, устраиваясь удобнее. — Они смелые. Не боятся темноты.
Через минуту задремала — уснула там, сидя, держа его за руку. Олег осторожно поднял её, перенёс на диван. Укрыл одеялом. Маша поёжилась во сне, жалась в комочек. Дрожала — то ли от холода, то ли от кошмара.
Продолжение следует...