Чемоданы свекрови стояли в прихожей уже третий день. Четыре штуки. Огромные, потёртые, с бирками из санатория «Сосновый бор». А сама Нина Фёдоровна сидела на моём любимом кресле и объясняла, как правильно заваривать чай.
Мой чай. В моей кухне. В моей квартире.
Муж стоял рядом и кивал, как болванчик. Будто не он вчера клялся, что мать поживёт «максимум неделю».
***
Квартиру эту я купила сама. Восемь лет назад, ещё до знакомства с Костей. Однушка в панельке на окраине, зато своя. Ипотеку закрыла за пять лет, работая на двух работах. Главным бухгалтером в строительной фирме и по вечерам — на удалёнке, помогала ИП-шникам с отчётностью.
Костя появился, когда мне было сорок. Он — тихий, спокойный, работящий. Инженер на заводе. Зарплата небольшая, но стабильная. Снимал комнату в коммуналке. Когда мы поженились, переехал ко мне. Это казалось логичным — зачем платить за съём, если есть своё жильё?
Документы я переоформлять не стала. Квартира как была на мне, так и осталась. Костя не возражал. Говорил: «Твоё — значит, твоё. Я не альфонс».
Три года мы жили душа в душу. Нина Фёдоровна обитала в Саратове, приезжала раз в год на недельку. Терпимо. Я улыбалась, готовила борщи, выслушивала советы про то, как надо гладить рубашки. Потом она уезжала, и жизнь возвращалась в нормальное русло.
А потом случилось то, чего я не ожидала.
***
Костя пришёл с работы бледный. Сел на кухне, долго молчал. Я ждала — знала, что сам расскажет.
— Мама звонила.
— И что?
— Её из квартиры выселяют.
Оказалось, Нина Фёдоровна последние два года сдавала свою двушку каким-то «хорошим людям», а сама жила у подруги. Денег за аренду не видела — жильцы то «задерживали», то «переводили на неправильный счёт», то просто исчезали на месяцы. В итоге накопился долг за коммуналку в сто восемьдесят тысяч, квартиру арестовали, а «хорошие люди» съехали в неизвестном направлении.
— Она теперь без жилья, — сказал Костя тихо. — Марин, я не знаю, как быть.
Я смотрела на него и понимала — он уже всё решил. Просто не знает, как сказать.
— Хочешь, чтобы она пожила у нас?
Он вскинул глаза. В них — надежда и облегчение.
— Временно. Пока не разберётся с документами. Месяц, максимум два.
Месяц. Максимум два.
Я согласилась.
***
Нина Фёдоровна приехала через неделю. С четырьмя чемоданами, клеткой с попугаем и списком претензий на трёх страницах.
В первый же вечер она переставила мебель в гостиной. Без спроса.
— Костенька, разве можно ставить диван спинкой к окну? Энергия застаивается!
Муж послушно перетащил диван к стене. Я промолчала — решила дать женщине освоиться.
На второй день она выбросила мои специи.
— Марина, куркума — это отрава. И карри тоже. Нормальные люди готовят с лавровым листом и перцем.
Я купила новые специи и спрятала в свой шкафчик.
На третий день она заявила, что попугай будет жить на кухне, потому что «ему нужен свежий воздух». Птица орала с шести утра и гадила на мой фикус.
Но настоящий разговор случился на четвёртый день.
Я вернулась с работы, уставшая. Квартальный отчёт, ревизия, нервы. Хотела только чаю и тишины.
Нина Фёдоровна сидела на моём месте за столом. В руках — листок бумаги.
— Присядь, Марина. Надо поговорить.
Костя стоял у окна, смотрел на улицу. Плечи напряжённые.
— Что случилось?
— Я тут составила список правил. Чтобы нам всем было комфортно.
Она протянула мне листок. Я пробежала глазами.
«Ужин в 18:00, не позже».
«Телевизор выключать в 21:00».
«Уборка по субботам, ответственная — Марина».
«Гости — только по согласованию».
«Продукты закупает Марина, список составляю я».
Я дочитала до конца. Подняла глаза.
— Это шутка?
— Маришенька, это организация быта. Ты же бухгалтер, должна понимать — порядок во всём.
— Нина Фёдоровна, это моя квартира.
— Это общая жилплощадь, — отрезала она. — Мой сын здесь тоже живёт. А значит, решения принимаем вместе.
Я посмотрела на Костю. Он молчал. Смотрел в пол.
— Костя?
— Марин, ну мама просто хочет как лучше...
***
Ночью я не спала. Лежала и думала.
Формально Нина Фёдоровна права — Костя здесь прописан. Я сама согласилась три года назад, когда мы расписались. Тогда казалось — какая разница? Штамп в паспорте, штамп в домовой книге. Мелочи.
Теперь эти мелочи оборачивались против меня.
Если свекровь пропишется тоже — а она явно к этому идёт — выселить её будет почти невозможно. Суды, разбирательства, месяцы нервотрёпки. А она тем временем будет устанавливать свои порядки и превращать мою жизнь в филиал ада.
К утру я приняла решение.
***
На работе отпросилась на два часа. Поехала к юристу — тому, что вёл наши дела в фирме. Михаил Сергеевич, дядька опытный, видавший виды.
Объяснила ситуацию. Он слушал, кивал, делал пометки.
— Марина Владимировна, значит так. Квартира ваша — по документам вы единственный собственник. Муж прописан, но права собственности не имеет. Свекровь пока не прописана?
— Нет.
— И не прописывайте. Ни в коем случае.
— А если муж захочет её прописать?
— Без вашего согласия — никак. Вы собственник, последнее слово за вами.
Я выдохнула.
— Что ещё можно сделать?
— Составить договор пользования жилым помещением. Чётко прописать условия: срок проживания, обязанности, основания для выселения. Если свекровь нарушает условия — вы в праве потребовать её съехать. А если добровольно не уйдёт — через суд, но уже с железными основаниями.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— И ещё, Марина Владимировна. Поговорите с мужем. Без эмоций, по фактам. Покажите договор. Пусть выбирает — жена или мама. Точнее, не так. Пусть выбирает — взрослые отношения или детский сад.
***
Вечером я положила перед Костей два документа. Договор пользования жилым помещением для Нины Фёдоровны — на три месяца, с правом расторжения при нарушении условий. И выписку из ЕГРН, где чёрным по белому значилось моё имя.
— Что это? — он смотрел на бумаги так, будто я принесла повестку в суд.
— Это границы, — ответила я спокойно. — Твоя мама может жить у нас три месяца. По истечении срока — ищет другое жильё. Прописывать её я не буду. Правила в этой квартире устанавливаю я, потому что она моя.
— Марин, это как-то жёстко...
— Жёстко — это когда чужой человек выбрасывает мои вещи и говорит, во сколько мне ужинать.
— Она не чужая. Она моя мать.
— А я — твоя жена. И это мой дом.
Он молчал. Вертел в руках договор.
— Если я не подпишу?
— Тогда я попрошу вас обоих съехать.
Костя вскинул голову.
— Ты выгонишь меня?
— Я дам тебе выбор. Как взрослому человеку.
Мы смотрели друг на друга. В его глазах — обида, растерянность, злость. В моих — ничего. Пустота. Я слишком устала, чтобы чувствовать.
— Дай подумать, — сказал он наконец.
— До завтра.
***
Думал он всю ночь. Я слышала, как он ворочается на диване в гостиной. Нина Фёдоровна спала в нашей спальне — я уступила, когда она пожаловалась на спину. Сама устроилась на раскладушке в кладовке. Да, в собственной квартире — на раскладушке.
Утром он пришёл на кухню небритый, с красными глазами.
— Я поговорю с мамой.
— Нет, — я покачала головой. — Говорить буду я. Ты будешь присутствовать.
Нина Фёдоровна вышла к завтраку в моём халате. Когда она успела его присвоить — понятия не имею.
— Нина Фёдоровна, присядьте. Есть разговор.
Она села, глянула настороженно.
— Что такое, Мариночка?
— Вот договор. — Я положила перед ней бумаги. — Вы можете жить здесь три месяца. Условия — внутри. Никаких правил, кроме моих. Никакой перестановки мебели. Никаких указаний по поводу уборки, готовки или графика. Попугай переезжает в комнату или уезжает вместе с вами.
Свекровь побагровела.
— Костя! Ты слышишь, как со мной разговаривают?
— Мама, — он говорил тихо, но твёрдо. — Марина права. Это её квартира. Мы здесь гости.
— Гости?! Я — гостья?! У собственного сына?!
— Да, — сказала я. — Именно так. Гостья. Которую пустили из уважения к Константину и из человеческого сочувствия. Но гостеприимство не безгранично.
Нина Фёдоровна вскочила.
— Да как ты смеешь?! Я тебя в порошок сотру! Костя, скажи ей!
— Мама, успокойся.
— Не буду я успокаиваться! Эта... эта выскочка думает, что может командовать?! Да я...
— Вы — что? — перебила я. — Напишете на меня заявление? Подадите в суд? Пожалуйста. У меня документы на собственность, а у вас — четыре чемодана и долг в сто восемьдесят тысяч.
Она замолчала. Будто пощёчину получила.
— Откуда ты...
— Знаю? Костя рассказал. И, кстати, Нина Фёдоровна. Если хотите решить вопрос с вашей саратовской квартирой — могу дать контакт юриста. Но это потребует денег и времени. А пока — либо подписываете договор, либо ищете другой вариант.
***
Она подписала. Куда деваться — на улице ночевать не хотелось.
Следующие три месяца прошли относительно тихо. Нина Фёдоровна дулась, демонстративно молчала за ужином, жаловалась Косте на «невыносимые условия». Но правил больше не устанавливала.
Попугай переехал в её комнату. Специи вернулись на место. Халат я забрала.
К концу срока свекровь нашла комнату в коммуналке недалеко от рынка. Дёшево, сердито, но своё. Оформила пенсию по месту жительства, начала разбираться с саратовской квартирой.
В день её отъезда Костя помогал таскать чемоданы. Нина Фёдоровна стояла в дверях, смотрела на меня.
— Думаешь, победила?
— Я не воевала, — ответила я. — Просто защищала своё.
Она хмыкнула и вышла.
Костя вернулся через час. Сел рядом, взял за руку.
— Прости, что так вышло.
— За что?
— За маму. За то, что не остановил её сразу. За то, что ты спала на раскладушке в своей квартире.
Я молчала.
— Марин, я понял одну вещь. Ты — мой выбор. Не мама, не её правила, не чьё-то одобрение. Ты.
— Хорошо, что понял. Но если подобное повторится — я выберу себя. Без вариантов.
Он кивнул.
— Справедливо.
***
Прошёл год. Нина Фёдоровна звонит по праздникам, приезжает на Новый год — на три дня, не больше. Ведёт себя прилично. То ли поняла что-то, то ли просто боится снова остаться без угла.
Костя изменился тоже. Стал внимательнее, начал советоваться перед тем, как принять решение. Недавно сам предложил перезаключить брачный договор — чтобы всё было чётко, без двусмысленностей.
А я поняла главное. Границы — это не про жадность или эгоизм. Это про уважение. К себе, к своему труду, к своему пространству. Если ты сам не защитишь свой дом — никто не защитит.
И никакие «семейные узы» не дают права вытирать о тебя ноги.
А вы пустили бы свекровь с её «правилами» в свою квартиру?