Юбилей матери закончился скандалом. Гости расходились молча, пряча глаза. Я стояла в коридоре с подарком в руках — путёвкой в санаторий, которую выбирала две недели. Путёвка полетела в мусорное ведро ещё до того, как мать открыла конверт.
— Мне не нужен твой санаторий. Мне нужно, чтобы ты была нормальной дочерью.
Голос у неё был ровный, почти спокойный. Тот самый голос, от которого у меня с детства сжимается что-то внутри.
— Мам, я не понимаю, что случилось...
— Не понимаешь? Славик с Олей подарили мне золотые серьги. Настоящие, с камнями. А ты — бумажку. Путёвку в какой-то захолустный санаторий, куда я не поеду!
— Это хороший санаторий. Там лечат суставы, ты же жаловалась на колени...
— Я жаловалась, чтобы ты внимание обратила! А не чтобы ты меня сплавила куда подальше!
Мне сорок три года. Я заведую отделом кадров в крупной логистической компании. У меня в подчинении двенадцать человек, я принимаю решения, от которых зависят судьбы сотрудников. А перед матерью стою, как провинившаяся школьница, и не могу выдавить ни слова.
— Ты опять всё испортила, — сказала она, даже не глядя на меня. — Как обычно.
Славик, мой младший брат, прошёл мимо с женой. Бросил на меня взгляд — не сочувственный, скорее снисходительный.
— Верунь, ну ты чего? Надо было спросить, что маме нужно. Она же намекала на серьги уже месяц.
Намекала. Мне — ни разу. Ему, видимо, каждый день.
***
Домой я ехала на автопилоте. В голове крутились слова матери, слова брата, взгляды родственников. Тётя Люба качала головой. Двоюродная сестра Наташа шептала что-то мужу, кивая в мою сторону.
Опять Вера всё испортила. Опять Вера не угодила. Опять Вера — не такая.
Мне было двенадцать, когда я впервые услышала эту фразу. Мать готовила ужин к приезду бабушки, я помогала — резала салат. Нож соскользнул, я порезала палец. Кровь капнула на скатерть.
— Вечно ты всё портишь! — закричала мать. — Ничего тебе доверить нельзя!
Я стояла с порезанным пальцем, а она ругала меня за скатерть. Не спросила, больно ли мне. Не подала пластырь. Просто кричала.
Славику тогда было пять. Он сидел в комнате, смотрел мультики. Его никогда не просили помогать. Он был маленький, его надо было беречь.
Когда ему исполнилось десять, он разбил мамину любимую вазу. Играл в мяч дома, хотя ему запрещали. Ваза разлетелась на куски.
— Ну что ты, сынок, — сказала мать, обнимая его. — Не плачь. Это просто ваза. Купим новую.
Мне тогда было семнадцать. Я помнила, как год назад случайно уронила чашку из того же сервиза. Мать не разговаривала со мной неделю.
***
Муж встретил меня на пороге.
— Как прошло?
— Как обычно.
Костя знал. За пятнадцать лет брака он выучил эту историю наизусть. Путёвка в санаторий — плохо. Деньги в конверте — «откупаешься». Цветы — «вянут через три дня». Бытовая техника — «у меня всё есть».
Что бы я ни подарила — всегда не то.
— Вер, может, хватит уже? — Костя обнял меня, я уткнулась лицом в его плечо. — Она никогда не будет довольна. Это не про подарки.
— А про что?
— Про то, что ты не Славик.
Я отстранилась.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что ты — девочка. Старшая. Нежеланная. Она хотела сына, родилась ты. Потом родился Славик — и всё встало на свои места. В её картине мира.
— Ты это серьёзно?
— Вер, я пятнадцать лет смотрю на вашу семью. Славик обворовал её два года назад — взял тридцать тысяч из заначки «на бизнес», который прогорел. Она его простила. Ты забыла приехать на её день рождения, потому что была в командировке и предупредила за месяц — она до сих пор вспоминает.
Я села на табуретку в прихожей. Ноги не держали.
— Я думала, это из-за меня. Что я делаю что-то не так...
— Ты делаешь всё так. Просто для неё этого никогда не будет достаточно.
***
Через неделю позвонил Славик.
— Верунь, есть разговор. Можешь приехать к маме завтра к обеду?
— Что случилось?
— На месте объясню. Это важно.
Я приехала. За столом сидели мать, Славик с Олей и тётя Люба — мамина сестра. Выглядело это как трибунал.
— Вера, садись, — мать указала на стул. — Мы тут посоветовались и решили.
— Что решили?
— Мне нужен уход. Ноги болят, давление скачет. Одной тяжело. Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.
Я моргнула.
— Переехала? Мам, у меня семья. Муж, работа...
— Муж подождёт. Работу найдёшь другую. Я твоя мать. Ты обязана.
— А Славик?
Брат поднял руки.
— У меня трое детей, Вер. Олька с ними не справляется. И работа у меня посменная, я не могу.
— А у меня работа не посменная, по-твоему? Я отдел возглавляю. Двенадцать человек в подчинении.
— Ну, это же не завод, — хмыкнул Славик. — Бумажки перекладывать. Справятся без тебя.
Тётя Люба покачала головой.
— Верочка, нехорошо так. Мать старенькая, больная. А ты о работе думаешь. Стыдно.
— Славику не стыдно?
— У Славика семья! Дети маленькие!
— А у меня что, не семья?
Мать стукнула ладонью по столу.
— Хватит препираться! Я сказала — ты переезжаешь. Костя поживёт один, ничего с ним не случится.
— Мам, а если я откажусь?
Пауза. Мать посмотрела на меня — холодно, оценивающе.
— Тогда ты мне больше не дочь.
***
Я вышла из подъезда и долго стояла у машины. Руки тряслись, ключи не попадали в замок.
«Ты мне больше не дочь». Она сказала это так легко. Как будто всю жизнь готовила эту фразу, ждала подходящего момента.
А может, и ждала. Может, для неё я никогда и не была дочерью по-настоящему.
Позвонил Костя.
— Как прошло?
— Она хочет, чтобы я переехала к ней. Насовсем. Иначе — «ты мне не дочь».
Тишина в трубке.
— Вер, ты же не согласилась?
— Нет. Но...
— Никаких «но». Приезжай домой. Поговорим.
Вечером мы сидели на кухне. Костя открыл бутылку вина — редкий случай для будничного вечера.
— Значит, ультиматум, — подытожил он. — Либо ты бросаешь всё и становишься её сиделкой, либо — изгой.
— Получается, так.
— А Славик, который живёт в десяти минутах от неё, который не работает нормально, у которого жена сидит дома — он не подходит?
— У него дети.
— У него отговорки. Вер, это не про уход. Это про контроль. Она хочет тебя сломать. Доказать, что ты всё ещё та девочка, которая должна быть благодарна за то, что её вообще родили.
Я допила вино. Горло сжималось.
— Что мне делать, Кость?
— А что ты хочешь?
— Хочу, чтобы она любила меня. Просто так. Без условий.
Он взял мою руку.
— Вер, ей шестьдесят семь лет. Она не изменится. Вопрос в другом — ты готова остаток её жизни провести, пытаясь заслужить то, чего она никогда не даст?
***
Неделю я молчала. Не звонила матери, не отвечала на звонки Славика. Тётя Люба написала в мессенджер: «Верочка, как тебе не совестно! Мать плачет каждый день!»
Я не ответила.
Вместо этого я сходила к психологу. Впервые в жизни. Молодая женщина, лет тридцать, слушала меня час без перерыва.
— Вера, то, что вы описываете — это эмоциональное отвержение. Ваша мать никогда не принимала вас безусловно. Вы всю жизнь пытались заслужить её любовь — хорошими оценками, послушанием, помощью. Но условия всегда менялись.
— Почему?
— Потому что цель — не любовь. Цель — контроль. Пока вы стараетесь, пока чувствуете себя виноватой — вы управляемы.
— А если я перестану стараться?
— Тогда она попытается вернуть контроль. Шантажом, угрозами, через родственников. Что, собственно, и происходит.
Я вышла из кабинета с тяжёлой головой, но с одной ясной мыслью: я не должна это терпеть.
***
Через десять дней после ультиматума я приехала к матери. Одна.
Она открыла дверь с кислым лицом.
— Явилась. Думала, совесть проснулась.
— Можно войти?
— Входи, раз пришла.
На кухне было накурено — Славик приходил, судя по бычкам в пепельнице. Мать села напротив, сложила руки на груди.
— Ну? Надумала?
— Надумала. Я не перееду к тебе, мам.
Она дёрнулась, как от удара.
— Значит, я тебе больше не мать.
— Это твой выбор, не мой. Я готова помогать — деньгами, поиском сиделки, оплатой лекарств. Но я не брошу свою жизнь, чтобы стать твоей прислугой.
— Прислугой? — мать привстала. — Я тебя вырастила! Кормила, одевала!
— Это был твой родительский долг. Не моя заслуга, за которую я должна расплачиваться всю жизнь.
— Славик бы так не сказал!
— Славик живёт в соседнем доме и не предложил тебе переехать к нему. Хотя у Оли нет работы, а их дети уже школьники.
— У него своя семья!
— У меня тоже.
Мать смотрела на меня так, будто видела впервые. В глазах — не боль, не обида. Злость. Чистая, концентрированная злость.
— Ты всегда была неблагодарной. С детства. Вечно всё не так. Вечно чем-то недовольна.
— Мам, мне сорок три года. Я больше не буду извиняться за то, что родилась девочкой.
— Что ты несёшь?
— То, что знаю уже тридцать лет. Ты хотела мальчика. Родилась я. Потом родился Славик — и я стала лишней.
— Это неправда!
— Это правда. И мы обе это знаем.
Я встала.
— Если надумаешь общаться по-человечески — звони. Без ультиматумов и шантажа. Если нет — это твой выбор. Я его приму.
— Ты мне не дочь! — выкрикнула она в спину. — Слышишь? Не дочь!
Я обернулась в дверях.
— Я слышу, мам. Ты это говоришь уже сорок лет. Просто раньше — без слов.
***
Дверь закрылась за мной. Я спустилась по лестнице, вышла во двор и села на лавочку.
Слёз не было. Была пустота — огромная, гулкая, как заброшенный дом. И где-то на дне этой пустоты — облегчение.
Позвонил Славик. Я сбросила. Он перезвонил — я сбросила снова. Потом пришло сообщение: «Ты что творишь? Мать рыдает! Немедленно вернись и извинись!»
Я заблокировала его номер. Потом — тётю Любу. Потом — двоюродную Наташу, которая уже строчила возмущённые голосовые.
Чистка контактов заняла пятнадцать минут. Когда закончила — в телефоне стало тихо.
***
Прошло три месяца. Мать не звонила. Славик попытался выйти на меня через Костиного брата — тот вежливо отказался быть посредником.
Однажды столкнулась с тётей Любой в магазине. Она демонстративно отвернулась и ушла в другой отдел. Я купила йогурт и поехала домой.
Костя говорит, я изменилась. Стала спокойнее, увереннее. Перестала вздрагивать от телефонных звонков. Перестала по десять раз проверять, всё ли правильно сделала.
Психолог называет это «восстановлением после эмоционального насилия». Громкие слова, но точные.
Недавно мать попала в больницу — давление, гипертонический криз. Славик позвонил с чужого номера, потребовал, чтобы я приехала.
— Ты обязана! Она твоя мать!
— Она от меня отказалась, Славик. Её слова, не мои.
— Она не так имела в виду!
— Она всегда имеет именно так. А теперь — извини, мне некогда.
Я не поехала. Не потому что не могла — потому что не хотела. Мать выписали через неделю, жива-здорова. Оля сидит с ней посменно, потому что Славику «надо работать».
Иногда мне грустно. Иногда я скучаю — не по реальной матери, а по той, которую всегда хотела иметь. По женщине, которая обняла бы меня и сказала: «Ты молодец. Я тобой горжусь».
Но той женщины никогда не существовало. А ждать призрака — занятие бессмысленное.
Вчера ко мне подошла молодая сотрудница, Катя. Двадцать четыре года, только из декрета.
— Вера Николаевна, можно вопрос? Личный.
— Давай.
— Как вы так уверенно всё решаете? Я вот всего боюсь. Маму боюсь расстроить, мужа боюсь обидеть, начальство боюсь подвести...
Я посмотрела на неё — молодая, испуганная, в точности как я двадцать лет назад.
— Катя, я научилась одной вещи. Нельзя прожить жизнь, угождая всем. Кто-то всегда будет недоволен. Главное — чтобы среди недовольных не было тебя самой.
Она задумалась.
— А если мама обидится?
— Мамы бывают разные. Одни обижаются, потому что любят. Другие — потому что хотят контролировать. Разница — в том, простят ли они тебя за то, что ты живёшь свою жизнь.
Катя ушла, а я долго смотрела в окно.
За стеклом шёл весенний дождь. Через час выглянет солнце, и город станет чистым, умытым. Как после долгой болезни.
Я выздоровела. Не сразу, не легко. И больше не позволю никому — ни матери, ни брату, ни всей родне вместе взятой — убеждать меня в том, что я «всё испортила».
А вы смогли бы отпустить отношения с родителями, если бы поняли, что вас никогда не примут такой, какая вы есть?