– Опять твоя мама звонит, – сказал Артём, не отрываясь от телефона.
Я посмотрела на экран. Мама. Один пропущенный.
– Она звонит раз в неделю.
– Вот именно. Каждую неделю.
Он сказал это так, будто речь шла о чём-то неприличном. Будто мама названивала по десять раз в день, требовала отчёта, лезла в нашу жизнь.
Раз в неделю. Пятнадцать минут разговора. Как дела, как Ксюша, всё ли в порядке.
Я хотела ответить, но в этот момент в замке повернулся ключ.
Дверь открылась.
– Это я! – раздался громкий голос из прихожей. – Артёмушка, я котлеты принесла!
Римма Георгиевна. Свекровь. В переднике поверх платья, с контейнером в руках.
Она вошла на кухню, поставила контейнер на стол, чмокнула Артёма в макушку. На меня посмотрела мельком.
– Здравствуй, Даша. Бледная какая-то. Плохо спишь?
– Здравствуйте. Нормально сплю.
– Ну-ну.
Она открыла холодильник, начала переставлять продукты.
– Так, это что? Сметана просроченная? Даша, ну как так можно. А это что за суп? Три дня стоит!
– Два.
– Какая разница. Выбросить надо было вчера.
Артём жевал котлету и листал телефон. Он не видел ничего странного. Его мама пришла, принесла еду, проверила холодильник, переставила банки. Нормально. Так было всегда.
Каждый день.
Я не преувеличиваю.
Семь лет мы женаты. Семь лет Римма Георгиевна приходит каждый день. Иногда утром — «занести продукты». Иногда днём — «проведать внучку». Иногда вечером — «посмотреть, всё ли в порядке». У неё свои ключи. Она не звонит заранее. Просто открывает дверь.
Триста шестьдесят пять дней в году. Семь лет.
Моя мама живёт в сорока километрах. Приезжает раз в месяц. Звонит заранее, спрашивает, удобно ли. Привозит гостинцы, играет с Ксюшей два-три часа. Уезжает.
Двенадцать раз в год.
И каждый раз Артём морщится. «Опять твоя мама». «Она всегда в нашей жизни». «Ей что, заняться нечем?»
Раз в месяц — «всегда».
Каждый день — нормально.
Я смотрела, как Римма Георгиевна вытирает полку в холодильнике. Она делала это своей тряпкой, которую принесла с собой. Моя тряпка, видимо, была недостаточно чистой.
– Даша, а почему Ксюша не в колготках? Холодно же!
– Двадцать три градуса.
– Всё равно. Дети мёрзнут!
– Не мёрзнет. Я проверяю.
Римма Георгиевна поджала губы. Кольца на её пальцах звякнули о контейнер.
– Артём, ты ей скажи. Я же добра желаю.
— Мама для меня святое, — сказал он, и я поняла всё: «Мама для меня святое»: муж отдавал ей половину зарплаты, пока мы жили в съёмной однушке.
– Мам, ну Даша сама знает.
Это было максимум защиты. «Даша сама знает». Не «мам, хватит» или «это наше дело». Просто «сама знает» — и обратно в телефон.
Римма Георгиевна пробыла ещё полчаса. Переставила специи. Проверила, что в стиральной машине. Поправила шторы. Сказала, что надо бы окна помыть. Поцеловала Ксюшу, сунула ей конфету.
– Артёмушка, я завтра пораньше приду. Надо твой костюм забрать из химчистки.
– Хорошо, мам.
Она ушла.
Я села за стол. Руки пахли лилиями — работала сегодня с букетами, порезалась три раза.
– Артём.
– М?
– Ты сказал «опять твоя мама звонит». Она звонит раз в неделю.
– Ну и?
– Твоя мама приходит каждый день.
Он наконец поднял глаза от телефона.
– Это другое.
– Почему?
– Она помогает. Она рядом. Она... – он пожал плечами. – Это моя мама.
– А моя — нет?
– Твоя далеко. И она не помогает, а... ну, просто приезжает. Сидит. Общается.
– Это плохо?
– Я не сказал, что плохо. Я сказал — другое.
Я смотрела на него. Тридцать шесть лет. Взрослый мужчина. Мы вместе десять лет, женаты семь. И он не видит разницы.
– Артём. Твоя мама была здесь сегодня. Вчера. Позавчера. Каждый день этой недели. Каждый день прошлого месяца. Каждый день за семь лет.
– Она помогает!
– С чем? Переставляет специи? Проверяет холодильник?
– Она приносит еду!
– Я тоже готовлю.
– Ну... это же моя мама. Ей приятно. Что тебе, жалко?
Я закрыла глаза. Сделала вдох. Выдох.
– Мне не жалко. Я просто не понимаю. Почему когда моя мама звонит раз в неделю — это «она всегда в нашей жизни». А когда твоя приходит каждый день — это нормально?
Он помолчал. Потом:
– Ты сравниваешь разные вещи.
– Какие?
– Ну... моя мама — она... рядом. Она часть семьи. А твоя... она приезжает как гостья.
– Может, потому что ты не даёшь ей быть ближе?
– Я?! Я ей что, запрещаю?
– Ты морщишься каждый раз, когда она звонит.
– Неправда!
– Ты только что сказал «опять твоя мама».
А знаете, в таких конфликтах часто виноваты именно родители: Родители забыли про мой день рождения. Вспомнили через неделю. Даже не извинились
Он встал. Тарелка звякнула.
– Знаешь что? Я не хочу это обсуждать. Ты вечно недовольна. Моя мама старается, а ты...
Он не договорил. Ушёл в комнату.
Я осталась на кухне. Ксюша смотрела мультики в гостиной.
Вечером я взяла телефон. Открыла заметки. Создала новый файл.
«Римма Георгиевна — визиты».
Написала сегодняшнюю дату. И пометку: «18:15, без звонка, котлеты, холодильник, колготки».
Я ещё не знала, зачем это делаю.
Просто начала считать.
К марту Ксюше исполнилось пять.
Я позвонила маме за две недели.
– Мам, у Ксюши день рождения. Двадцать второго. Приедешь?
– Конечно, доченька! Если удобно.
– Удобно.
– А Артём не против?
Я помолчала. Мама всегда спрашивала. Каждый раз. Потому что чувствовала — что-то не так.
– Всё нормально, мам. Приезжай.
Вечером я сказала Артёму.
– Мама приедет на день рождения Ксюши.
Он посмотрел на меня.
– Зачем?
– Что значит «зачем»? Внучке пять лет.
– Ну и?
– Артём. Это её бабушка.
– У Ксюши есть бабушка. Моя мама.
Я сжала губы. Привычка с детства — когда злюсь, сжимаю так, что белеют.
– У Ксюши две бабушки.
– Одна приезжает раз в год...
– Раз в месяц.
– ...и думает, что этого достаточно. А моя мама — каждый день рядом.
– Потому что живёт в пяти минутах!
– Твоя могла бы переехать.
– Ты серьёзно?
Он пожал плечами.
– Что? Если ей так важна внучка — пусть переедет ближе. А так... приезжает, привозит какие-то пряники...
– Она печёт их сама!
– ...и уезжает. Какая от неё помощь?
Я встала.
– Артём. Моя мама приедет на день рождения. Это не обсуждается.
Он открыл рот — и закрыл. Я вышла из комнаты.
Мама приехала.
Привезла торт — сама пекла. Подарок для Ксюши — вязаный свитер с зайцами, три месяца работы. Играла с внучкой четыре часа. Читала книжки, строила башни из кубиков, рисовала.
Римма Георгиевна тоже была. Принесла огромную куклу — дорогую, в блестящей коробке. Ксюша покрутила её и отложила. Вернулась к маминому свитеру.
– Ну вот, – сказала свекровь. – Твоя мама с пряниками, а я с подарком за восемь тысяч. И что выбирает ребёнок? Пряники!
Она засмеялась. Вроде бы добродушно. Но я услышала.
Мама услышала тоже. Я видела, как она опустила глаза.
Вечером, когда мама уехала, Артём сказал:
– Ну вот, она побыла три часа и уехала. Моя мама осталась помочь с уборкой.
Римма Георгиевна действительно осталась. Мыла посуду — громко, демонстративно. Комментировала: «Тарелки надо сразу споласкивать, Даша». «Бокалы отдельно от вилок, сколько раз говорила».
Я стояла в дверях кухни и смотрела.
Потом взяла телефон. Открыла заметки.
«22 марта. ДР Ксюши. Мама — 4 часа. Римма — 7 часов».
Посчитала. С начала года свекровь приходила каждый день. Девяносто два визита. Мама — три раза. Включая сегодня.
В тридцать раз чаще.
Я начала записывать подробнее. Каждый визит Риммы Георгиевны: дата, время, что делала, что говорила. Каждый звонок мамы. Каждый приезд.
К лету записей было больше двухсот.
Свекровь — сто восемьдесят три визита. Без предупреждения. Со своими ключами.
Мама — шесть приездов. Каждый раз — звонок заранее, вопрос «удобно ли».
Артём продолжал говорить «опять твоя мама» каждый раз, когда видел её имя на экране моего телефона.
Он ни разу не сказал этого про свою.
Однажды я спросила:
– Почему у твоей мамы есть ключи от нашей квартиры?
– Что за вопрос? Она же мама.
– А почему у моей нет?
Он удивился.
– Она же не приходит каждый день. Зачем ей ключи?
– Может, если бы у неё были ключи — она бы приходила чаще?
– Зачем?
Я не ответила.
В августе мама позвонила и сказала, что хочет приехать на выходные. Просто так. Соскучилась по Ксюше.
Я сказала — приезжай.
Артём услышал.
– Опять?
– Что — опять?
– Она же была в июле.
– Месяц назад.
– И что, ей мало?
Я посмотрела на него.
– Твоя мама была вчера. И позавчера. И каждый день этой недели.
– Это другое!
– Почему?
Он не ответил. Ушёл в комнату.
Мама приехала. Привезла Ксюше книжки. Новые пряники — с корицей, Ксюша такие любит.
Римма Георгиевна пришла через час после маминого приезда. Без звонка, как обычно.
– О, Галина здесь! Какой сюрприз.
Она улыбнулась. Но глаза не улыбались.
– Здравствуйте, Римма Георгиевна.
– Приехала внучку проведать? Молодец. А я вот каждый день захожу. Помогаю.
Мама кивнула. Она всегда терялась рядом со свекровью. Римма Георгиевна говорила громко, двигалась уверенно, занимала пространство. Мама — наоборот. Тихая, незаметная. Старалась не мешать.
– Галина, а вы пряники привезли? Опять? Ксюша от них поправляется.
– Там совсем немного сахара...
– Ну-ну. Артёмушка, ты следи, чтобы ребёнок много не ел.
Артём кивнул.
Я стояла в дверях и смотрела. Мама сидела на краешке дивана, сложив руки на коленях. Римма Георгиевна расположилась в центре комнаты, как хозяйка.
– Даша, а чай будет? Или мне самой?
– Я сделаю.
Я ушла на кухню. Руки дрожали.
Вечером мама уехала. Рано — хотя собиралась остаться до вечера.
– Мне пора, – сказала она. – Ехать далеко.
Я проводила её до машины.
– Мам...
– Всё хорошо, доченька. Я понимаю.
– Что понимаешь?
Она помолчала.
– Что я здесь... не очень нужна.
– Мам!
– Ты не сердись на меня. Я приезжаю редко, я знаю. Просто... я не хочу мешать. Артём... он не рад, когда я здесь. Я вижу.
У меня перехватило горло.
– Мам, это неправда.
– Правда, доченька. Я же вижу его лицо. Ничего страшного. У него своя мама. Я понимаю.
Она села в машину. Уехала.
Я стояла во дворе и смотрела, как машина скрывается за поворотом.
Потом вернулась в квартиру. Римма Георгиевна ещё была там. Мыла посуду после чая.
– Галина уехала? Быстро она. Ну ладно, ей далеко, я понимаю.
Я открыла рот — и закрыла. Взяла телефон. Открыла заметки.
«12 августа. Мама уехала раньше. 3 часа вместо 6. Римма — осталась».
К ноябрю счёт был: 326 визитов свекрови за год. 11 — мамы.
В тридцать раз.
Новый год мы встречали у Риммы Георгиевны. Как обычно.
Каждый год — у неё. Каждый праздник. Пасха, майские, ноябрьские. День рождения Артёма — само собой. День рождения свекрови — обязательно.
Моя мама на праздники не приезжала. Её не звали.
– А зачем? – удивился Артём, когда я однажды предложила. – Она же не наша родня.
– Она моя мама.
– Ну да. Но это семейные праздники. А она... ну, в гостях была бы.
– Римма Георгиевна — не гостья?
– Это моя мама! Она — семья!
Я перестала предлагать.
Новый год прошёл как обычно. Оливье, селёдка под шубой, телевизор. Римма Георгиевна командовала на кухне, я резала салаты. Ксюша играла с двоюродным братом — сыном Артёмовой сестры.
Моей маме я позвонила в одиннадцать вечера.
– С наступающим, мам!
– С наступающим, доченька. Как вы там?
– Нормально. У свекрови.
– Понятно. Ну, веселитесь.
Она положила трубку первой.
Артём видел, что я звоню. Ничего не сказал. Но поморщился — я заметила.
В феврале Римме Георгиевне исполнялось шестьдесят пять.
– Юбилей! – сказала она в конце января. – Надо как следует отметить. Ресторан заказала на двенадцатое. Семья, друзья. Человек тридцать будет.
Артём кивнул.
– Дашенька, ты же поможешь с организацией?
– Конечно.
Я помогала. Две недели: заказывала торт, выбирала цветы, рассылала приглашения.
Список гостей был у свекрови. Тридцать два человека. Родственники, подруги, коллеги.
Моей мамы в списке не было.
Я заметила не сразу. Только когда рассылала приглашения. Прочитала список — и остановилась.
Все. Двоюродные сёстры Риммы из Саратова. Подруга детства из Воронежа. Бывшая коллега, с которой не виделись пять лет.
И ни слова о моей маме.
Вечером я спросила:
– Артём, а маму мою позовём на юбилей?
Он поднял глаза.
– Куда?
– На юбилей Риммы Георгиевны.
– Зачем?
Я сжала губы.
– Она — моя мама. Бабушка Ксюши.
– Это юбилей моей мамы. При чём тут твоя?
– Там будет «вся семья». Римма Георгиевна сама так сказала.
– Ну да. Семья. А твоя мама...
– Что — моя мама?
Он пожал плечами.
– Она же не близкий человек для моей мамы. Зачем ей там?
Я молчала.
– Они виделись раз десять за семь лет. Что им друг с другом делать?
Я сжала руки в кулаки.
– Может, поэтому и виделись раз десять? Потому что ты не хочешь, чтобы они общались?
– Я?! Я-то тут при чём?!
– При том, что каждый раз, когда моя мама приезжает — ты морщишься. Говоришь «опять». Смотришь, как на чужую.
– Неправда!
– Правда. Семь лет, Артём. Семь лет я это вижу.
Он встал.
– Знаешь что? Не хочу это обсуждать. Юбилей моей мамы — это её праздник. Она решает, кого звать. Не я.
– Тогда я позвоню ей и спрошу сама.
– Валяй!
Он ушёл.
Я позвонила свекрови.
– Римма Георгиевна, а можно маму пригласить на юбилей? Галину?
Пауза.
– Даша, ну... это как-то странно. Мы почти не общаемся. Зачем ей?
– Она бы хотела поздравить. Мы же семья.
– Ну-у... – она помолчала. – Если ты настаиваешь. Но мне кажется, ей самой будет неловко. Она там никого не знает.
– Меня знает.
– Дашенька, ты же будешь помогать. Не сможешь с ней сидеть. Она будет одна среди чужих людей. Оно ей надо?
Я закрыла глаза.
– Хорошо. Я поняла.
Положила трубку.
Открыла телефон. Заметки.
«4 февраля. Юбилей — мама не приглашена. "Вся семья" — без неё».
Посмотрела на файл. Записей за семь лет — сотни. Я начала вести их с первого года, просто не так подробно. Потом — каждый визит, каждый звонок.
Две тысячи пятьсот пятьдесят пять визитов Риммы Георгиевны. Я не преувеличиваю. Я считала.
Восемьдесят четыре приезда мамы.
В тридцать раз.
И вот этот юбилей — «вся семья». Без моей мамы.
Я сидела на кухне. За окном темнело. Ксюша спала.
Руки не дрожали. Внутри было холодно и тихо.
Семь лет.
Семь лет я слышала «опять твоя мама» — про женщину, которая приезжает раз в месяц.
Семь лет я видела, как Римма Георгиевна открывает нашу дверь своим ключом. Переставляет мои вещи. Проверяет мой холодильник. Критикует мои колготки на моём ребёнке.
Семь лет я записывала. Считала. Молчала.
На юбилее будет тридцать два человека. Двоюродные тётки из Саратова. Бывшие коллеги. Подруга детства.
И «вся семья».
Без моей мамы.
Я открыла телефон и позвонила.
– Мам? Ты занята двенадцатого февраля?
– Нет вроде. А что?
– У свекрови юбилей. Шестьдесят пять. Приедешь?
Пауза.
– Меня... приглашают?
– Я приглашаю. Моя семья — моё право.
Мама молчала.
– Мам?
– Доченька... а Артём не против?
Я сжала губы.
– Приезжай.
Двенадцатое февраля. Ресторан «Усадьба» на окраине города. Римма Георгиевна выбирала лично — чтобы «с размахом».
Я приехала за два часа до начала — помогать с цветами. Всё-таки флорист, это моё.
Расставила букеты. Проверила столы. Украсила стул именинницы.
К пяти начали съезжаться гости. Двоюродная сестра из Саратова — полная женщина с громким смехом. Подруга детства — худая, с химией на голове. Коллеги, соседи, дальние родственники.
Римма Георгиевна принимала поздравления, сияла.
Артём стоял рядом с ней. Ксюша бегала между столами.
Мама приехала к шести. Тихо вошла, огляделась. Я увидела её у двери — и пошла навстречу.
– Мам, привет!
– Здравствуй, доченька.
Она была в новом платье. Тёмно-синем, строгом. Волосы уложены. Видно было — старалась.
– Пойдём, познакомлю с...
– Даша. – Голос Артёма. Он подошёл сзади. – Можно тебя на минуту?
Мама отступила.
– Я подожду.
Артём взял меня за локоть и отвёл в угол зала.
– Ты зачем её позвала?!
– Ты о чём?
– Твою мать! Я же сказал — не надо!
– Ты сказал — не твоё дело. Юбилей Риммы Георгиевны, она решает.
– Вот именно! Она не приглашала!
– Я пригласила.
– Ты не имела права!
Я смотрела на него. Лицо красное. Глаза злые.
– Артём. Здесь тридцать два человека. Двоюродная тётка твоей мамы из Саратова, которую она видела три раза в жизни. Подруга детства из Воронежа. Бывшая коллега. А бабушка твоей дочери — не имеет права быть?
– Это другое!
– Что — другое?!
Он открыл рот — и закрыл. Я видела, что он не знает, что сказать.
– Тебе нравится, что твоя мама каждый день в нашей жизни, – сказала я тихо. – А когда моя приезжает раз в месяц — это «она всегда лезет». Так?
– Не передёргивай!
– Тогда объясни. Почему твоя мама — семья, а моя — нет?
Он молчал.
– Семь лет, Артём. Семь лет ты морщишься, когда моя мама звонит. Семь лет твоя мама открывает нашу дверь своим ключом. Семь лет я молчу.
– Если тебе не нравится — надо было сказать!
– Я говорила. Много раз. Ты не слышал.
Он стоял передо мной, сжав кулаки. Я видела, как он злится. И мне было всё равно.
– Моя мама останется. Она — бабушка твоей дочери. И она заслужила быть здесь не меньше, чем двоюродная тётка из Саратова.
Я развернулась и пошла к маме.
Она стояла у стены, одна. Смотрела на меня испуганно.
– Доченька, может, мне уехать? Я не хочу...
– Нет. Пойдём за стол.
Я посадила её рядом с собой.
Ужин начался. Тосты, поздравления, речи. Римма Георгиевна сияла во главе стола. Артём сидел мрачный, не смотрел на меня.
Мама молчала. Ела мало. Улыбалась, когда к ней обращались — но никто не обращался.
К девяти вечера Римма Георгиевна встала с бокалом.
– Дорогие мои! Я хочу сказать тост за семью! За тех, кто рядом! Артёмушка, иди сюда!
Артём встал, подошёл к матери. Она обняла его.
– Мой сын! Моя гордость! Моя жизнь!
Все захлопали.
– И за Дашеньку! – добавила свекровь. – За мою невестку! Которая помогала с организацией!
Аплодисменты. Я кивнула.
– И за внучку! Ксюшенька, где ты? Иди к бабушке!
Ксюша подбежала. Римма Георгиевна подняла её на руки.
– Моя кровинушка!
Все умилялись.
Я смотрела на это. На свекровь в центре внимания. На мужа рядом с ней. На дочь на её руках.
На маму — у стены, одну, молчаливую.
И что-то внутри меня сломалось.
Тихо, как щелчок.
Я встала.
– Можно мне сказать?
Римма Георгиевна обернулась. Улыбка застыла.
– Конечно, Дашенька!
Я взяла телефон. Открыла заметки.
– Я хочу поздравить Римму Георгиевну. С юбилеем. Шестьдесят пять лет — это много. Это целая жизнь.
Все слушали. Артём смотрел на меня настороженно.
– Я знаю Римму Георгиевну семь лет. С тех пор, как вышла замуж за Артёма.
Кивки. Улыбки.
– И за эти семь лет, – я посмотрела на экран телефона, – Римма Георгиевна была у нас дома две тысячи пятьсот пятьдесят пять раз.
Тишина.
– Я считала. Каждый день. Иногда дважды в день. У неё есть ключи от нашей квартиры. Она приходит без звонка. Проверяет холодильник. Переставляет вещи. Следит, чтобы Ксюша была в колготках.
Римма Георгиевна стояла с открытым ртом.
– Это... что это? – прошептала она.
– Это статистика, – сказала я. – Две тысячи пятьсот пятьдесят пять визитов. За семь лет.
Артём вскочил.
– Даша, ты что делаешь?!
– Говорю правду.
Я повернулась к залу.
– А теперь — другая цифра. Моя мама. Галина. Вот она сидит.
Все посмотрели на маму. Она побледнела.
– Моя мама живёт в сорока километрах. Приезжает раз в месяц. Звонит заранее, спрашивает — удобно ли. Ключей у неё нет. Она ни разу не попросила.
Я сделала паузу.
– За семь лет моя мама была у нас восемьдесят четыре раза. Я тоже считала.
Тишина.
– В тридцать раз реже, – сказала я. – В тридцать раз. И каждый раз, когда она звонит — мой муж говорит: «Опять твоя мама. Она всегда в нашей жизни».
Я посмотрела на Артёма.
– Восемьдесят четыре раза за семь лет. Это «всегда»?
Он молчал. Лицо белое.
– А две тысячи пятьсот? Каждый день? Это — нормально?
Я повернулась к свекрови.
– Римма Георгиевна, с юбилеем. Желаю вам здоровья. И... может быть... один выходной в неделю. Без визита.
Я села.
В зале было тихо. Кто-то кашлянул. Кто-то уронил вилку.
Римма Георгиевна стояла посреди зала. Глаза заблестели. Она вдруг всхлипнула — громко, с надрывом — и выбежала из зала.
Артём бросился за ней.
Мама сидела рядом со мной. Смотрела в тарелку. Руки дрожали.
– Доченька... зачем ты...
– Мам, всё хорошо.
– Это же её праздник...
– Я знаю.
Гости начали переглядываться. Кто-то встал и вышел покурить. Двоюродная тётка из Саратова громко сказала:
– Ну и дела...
Подруга детства покачала головой:
– Это было... жёстко.
Я сидела неподвижно. Руки не дрожали. Сердце билось ровно.
Семь лет.
Две тысячи пятьсот пятьдесят пять визитов.
И вот эта фраза — «опять твоя мама» — про женщину, которая приезжала раз в месяц.
Я сделала то, что сделала.
Прошло две недели.
Артём спит в другой комнате. С юбилея мы не разговариваем — ни о чём, кроме Ксюши.
Римма Георгиевна не приходит. Ни разу за четырнадцать дней. Впервые за семь лет — ни одного визита. Ключи она не вернула. Но и не использует.
Артём ездит к ней один. Каждый вечер. Возвращается мрачный, молчит.
Родня его не здоровается. Двоюродная тётка из Саратова написала в семейный чат: «Какой позор устроила». Сестра Артёма прислала мне сообщение: «Ты понимаешь, что ты сделала?»
Мама звонит каждый день. Плачет.
– Доченька, зачем ты так? При всех. На юбилее. Я же не просила...
– Мам, всё хорошо.
– Какое хорошо? Артём на тебя не смотрит. Свекровь рыдала...
– Она семь лет приходила каждый день и указывала мне, какие колготки надевать на ребёнка. Я молчала. Теперь — не молчу.
Мама не отвечает. Я слышу, как она вздыхает.
– Может, надо было по-другому... – говорит она наконец. – Дома поговорить. Не при людях.
– Я говорила. Семь лет говорила. Дома. Он не слышал.
– Ну...
– Мам. Когда я приглашала тебя на праздники — он морщился. Когда ты звонила раз в неделю — это было «опять». А когда его мама открывала дверь своим ключом — это было нормально.
Мама молчит.
– Я устала молчать, мам. Семь лет — хватит.
Она вздыхает.
– Я понимаю, доченька. Просто... переживаю за тебя.
Я смотрю в окно. На улице февраль. Серо, холодно.
Тихо в квартире. Никто не открывает дверь своим ключом. Никто не переставляет специи. Никто не проверяет, в колготках ли Ксюша.
Впервые за семь лет — тишина.
Не знаю, что будет дальше. С Артёмом, со свекровью, с нами.
Знаю одно: я сказала правду. Публично, при всех, на её юбилее.
Две тысячи пятьсот пятьдесят пять визитов. Против восьмидесяти четырёх.
«Опять твоя мама» — про раз в месяц.
Может, надо было промолчать. Дождаться удобного момента. Поговорить наедине. В сотый раз.
А может — нет. Может, некоторые вещи надо говорить вслух. При свидетелях. С цифрами.
Чтобы услышали.
Испортила юбилей? Или семь лет молчания надо было как-то закончить?
Выбор наших читателей: