Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 63
Посреди ночи Рафаэль Креспо проснулся от странного напряжения в воздухе. Сон его был чутким и тревожным в этой непривычной африканской глуши. Не сонные крики гиен или шорох в кустах разбудили его, а приглушенные, но отчетливые звуки мужского голоса, доносившиеся из соседней комнаты, где обычно сидела Надя. Голос был официальным, сухим, как сводка новостей. Испанец прислушался. Затем раздался щелчок, и в тишине отчетливо прозвучал скрип подошвы – Надя встала.
Военврач больше не выдержал. Накинув футболку и кроссовки, прошел в общую комнату, служившую и столовой, и штабом. Надя стояла спиной к нему у стола, опираясь на него ладонями. Перед ней тихо потрескивала портативная рация. Ее фигура в полумраке, освещенная тусклым светом аккумуляторного фонаря, была напряжена, как струна.
– Надежда, что случилось? – тихо спросил Рафаэль, стараясь не напугать ее.
Она обернулась. Ее лицо в мерцающем свете казалось высеченным из камня – усталым, сосредоточенным, лишенным обычной ироничной полуулыбки. В глазах читалась тревога, но не паника – это состояние было не в ее стиле.
– Проснулся? Ничего страшного, – сказала она, но голос ее был неестественно ровным. – Не спится уже. Произошло кое-что… на другом конце Сахеля. В Ниамее.
– В Нигере? – уточнил Рафаэль, подходя ближе. Он уже успел выучить карту региона и основные, как их часто называют в сводках, точки международной напряженности.
– Именно там. Садись, если не спишь. Только тихо, остальных будить не будем, – она махнула рукой на занавески, за которыми спали другие члены их команды.
Рафаэль опустился на ящик. Надя села напротив, отодвинув рацию. Она смотрела куда-то мимо него, собираясь с мыслями, прежде чем пересказать услышанное.
– В ночь на 29 января, то есть буквально вчера, – начала она медленно, словно взвешивая каждое слово, – группой боевиков, порядка сорока человек, совершено вооруженное нападение. Цель – международный аэропорт «Диори Хамани» в столице Нигера, Ниамее, и расположенная рядом 101-я база нигерских ВВС. Именно там дислоцируется оперативное командование Объединенных сил Конфедерации государств Сахеля. Ответственность, как водится, взяло на себя «Исламское государство»* в Сахаро-Сахельском регионе.
Рафаэль замер. Аэропорт. Командование. Сорок человек, – целый взвод. Это был не набег на отдаленный пост, а попытка ударить в самое сердце, нанеся максимальный урон.
– И что? – выдохнул он.
– Атаку отбили, – Надя сделала небольшую паузу. – Совместными усилиями нашего Африканского корпуса и вооруженных сил Нигера. По предварительным данным, нейтрализовано около двадцати террористов, захвачено их имущество и вооружение.
Рафаэль почувствовал, как невольное напряжение спало с его плеч. Он кивнул.
– Президент Нигера Амаду Чиани и их глава оборонного ведомства Салифу Моди уже посетили место, где расположены наши военные, – продолжила Надя, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала едва уловимая нота гордости, профессиональной солидарности. – Выразили личную признательность за высокий профессионализм.
– Это… хорошо, – сказал Рафаэль, подбирая слова. – Но почему именно там и сейчас? Риторический вопрос, конечно.
– Риторический, – согласилась Надя. – Москва уже выступила с заявлением, решительно осуждает вылазку. Напомнили, что аналогичное нападение было в сентябре 2024-го на столичный аэропорт Мали. И сделали важную оговорку: по имеющейся информации, к акциям террористов причастны внешние силы, оказывающие инструкторскую и техническую поддержку.
– Внешние силы, – повторил Рафаэль. Это словосочетание здесь, в Африке, имело вполне конкретный, горький привкус.
– Именно. И в этом весь фокус, – Надя откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. – Заявление также гласит, что Россия намерена и далее развивать многоплановое сотрудничество с государствами АГС, включая Нигер. Продолжит вносить конструктивный вклад в укрепление региональной безопасности, борьбу с террористами. Через содействие в повышении боеспособности национальных армий, подготовку кадров.
Она говорила почти слово в слово, как диктор, но смысл этих официальных фраз здесь, в пыльной малийской глуши, обретал плоть и кровь.
– Значит, атаку отбили, статус-кво подтвердили. Но это не конец, а лишь очередной раунд, – констатировал Рафаэль.
– Никто и не думал, что всё на этом закончится, – Надя хмыкнула, и на её лице, наконец, мелькнула знакомая тень усталой, циничной иронии человека, видевшего этот спор о богатстве и бедности, о ресурсах и войне десятки раз. – Вот смотри. Мы врачи. Видим болезнь и пытаемся лечить не симптомы, а причину. Здесь то же самое. Теракт – симптом. Причина – в том, что эта земля слишком лакомый кусок для слишком многих, а те, кто на ней живет, слишком слабы, чтобы ее удержать в одиночку.
Они помолчали, слушая гул ночи за стенами.
– Ладно, – сказала Надя, – давай спать. До утра осталось совсем мало времени.
Рафаэль вернулся в комнату, снял обувь, залез в спальник. Ему снились обрывки диалогов, карты, по которым ползали красные и синие стрелы, и детские лица. А где-то на краю сознания, как далекий гром, продолжала звучать сухая сводка о нападении на аэропорт Ниамея, напоминая, что хрупкий мир, в котором они лечили детей, висел на тонких, но прочных нитях профессионального долга, взаимовыгодных договоренностей и готовности в любой момент дать отпор.
И, засыпая, Креспо впервые за долгое время чувствовал не тревогу постороннего, а странное, горькое спокойствие человека, который начал понимать правила игры и свое место в ней. Место врача. Место, которое, как он теперь знал, было одним из самых важных в этой сложной, многослойной борьбе за будущее Сахеля.
***
Ночь действительно выдалась ледяной, пробирающей буквально до костей. Рафаэль проснулся окончательно задолго до подъёма, назначенного на 6:15. Просто потому, что замерз – так, что сжался в комок в спальнике, но холод всё равно пробирался сквозь ткань, заставляя зубы едва заметно постукивать. «Ну кому расскажи, что в самом сердце Западной Африки, в Мали, среди бесконечных песков и выжженных солнцем равнин, можно по-настоящему, до дрожи, околевать от холода, – с горьковатой иронией подумал он, ловя собственное дыхание в виде легкого тумана, – ведь не поверят ни за что. Сошлются на глобальное потепление и прочую чушь».
Замерз, как выяснилось по приглушенным звукам и ворчанию, не только он один. Даже Андре, сменившийся с ночного поста, целиком, с головой, залез в свой армейский спальник и сквозь сон ворчал неразборчиво, но с явной интонацией. Слова он произносил на своем родном языке, но Рафаэль догадался, звучало нечто вроде «блин, ну что за холодина-то адская… Кто бы мог подумать…»
Поскольку сон окончательно отступил, разбитый об полное отсутствие тепла и, как следствие, уюта, а после полуночного эмоционального урагана, вызванного новостями из Ниамея, и раннего отбоя выспался он, несмотря ни на что, неплохо, Рафаэль решил не мучиться и встать. Медленно, с неохотой, расстегнул спальник. Резкий перепад температуры заставил его вздрогнуть. Он нащупал обувку, быстро надел, пытаясь поскорее согреться.
«Чем-нибудь займусь, пока другие спят», – подумал военврач. И тут его нос, ещё сонный и забитый сухим воздухом, уловил долгожданный, бодрящий, почти роскошный аромат – в помещении, смешиваясь с запахом пыли и репеллента, витал густой, насыщенный запах свежесваренного кофе. Это действовало как лучший будильник.
В большой комнате собрались уже практически все члены маленькой команды. Картина была сюрреалистичной и в то же время по-домашнему уютной. Надя, закутавшись по горло в свою потертую камуфляжную ветровку с поднятым воротником, с блаженным, почти детским выражением лица, с наслаждением потягивала из большой эмалированной кружки густой, чёрный как смоль, дымящийся кофе. Каждый глоток, казалось, возвращал её к жизни.
Девушки с базы сидели, прижавшись друг к другу для тепла, и пили из жестяных кружек горячий, очень сладкий, как это принято здесь, чай. На грубом деревянном импровизированном столе, среди разложенных карт и раций, стояли две глиняные миски с печеньем.
– О, испанец! Живой! С добрым и, главное, свежим утром! – встретил его хрипловатым, но бодрым голосом Саша Лыков, сам закутанный в подобие пончо из одеяла. – Глотни кофейку, дружище, согрейся изнутри. Тут, считай, полярная ночь наступила. У воды в ведре, представляешь, даже ледяная корочка сверху.
Рафаэль молча кивнул, подошёл к походной газовой горелке, над которой ещё стоял закопченный кофейник, и наполнил свою личную алюминиевую кружку. Он предпочёл не кофе, а крепкий, дымчатый, почти горький чай, который здесь заваривали в огромных количествах. Его терпкий, травянистый запах, смешиваясь с ароматами ещё спящей, холодной пустыни за окном и легким дымком от горелки, казался сейчас воплощением простого, сурового, но понятного уюта.
Первый обжигающий глоток разлился по телу живительным теплом. «Просто супер», – чисто физиологически мелькнуло у него в голове, и военврач закрыл глаза на секунду, наслаждаясь этим моментальным, примитивным счастьем.
В этот момент, совершенно бесшумно, как две синие тени, в комнату со стороны двери, прикрытой лишь брезентом, вошли двое туарегов. Они были в своих неизменных, выцветших до оттенков неба и ночи, индиго-синих одеждах, лица скрывали тагельмусты, оставляя на виду лишь тёмные, внимательные глаза. Они не сказали ни слова. Сделали один, синхронный, короткий и почтительный жест правой рукой к сердцу, сопровождаемый легким, едва заметным полупоклоном головы.
Один из них, помоложе и подвижнее, осторожно положил на пол возле стола аккуратный, плотный свёрток, завёрнутый в грубую, но чистую ткань натурального цвета. Второй, более степенный, поставил рядом жестяное ведро с плотно пригнанной крышкой – судя по лёгкому парку, струившемуся из-под неё, и характерному запаху, там было свежее, ещё тёплое молоко, скорее всего, верблюжье.
Ещё один, прощальный, полупоклон тем же беззвучным движением руки к груди – и так же молча, скользящей походкой, они развернулись и растворились в сизых, предрассветных сумерках, оставив после себя лишь лёгкий запах дыма и сухих трав.
Все смотрели на оставленные дары, затем переводили взгляды друг на друга. Эта внезапная, безмолвная щедрость в такой ранний, холодный час казалась почти мистической.
– Как же хорошо всё-таки, прям как в сказке, – с улыбкой произнёс Александр, болтая ложкой не растворившийся кусочек сахара. Его голос прозвучал негромко, почти шёпотом, будто боясь спугнуть умиротворённую тишину. – Как говорится, прямо к столу. Жаль, что не шашлыки. Я бы сейчас от них не отказался.
– Да, нам снова мясо принесли. И молоко, наверное, верблюжье или козье, – заметил Креспо. Блин, у меня одна проблема – я никак не могу понять, кому конкретно и сколько за это платить. Они всё делают вот так: быстро, чётко, и уходят, не дождавшись ни вопросов, ни денег, ни даже спасибо. Не поймаешь.
– Потом, через неделю, может, кто-то из старейшин намекнёт, или просто принесут счёт за что-то другое, куда это уже включено. У них своя система взаиморасчетов, – сказала эпидемиолог. – К этому нужно привыкнуть. Так, ну ладно. Зато ужин будет знатный. Девчата, ваш выход! – скомандовала Надя, кивнув на свёрток. – Разворачивайте, смотрите что там. Старики вчера намекали, что будет мясо, замаринованное в местных травах и высушенное особым способом. Деликатес. Жаль, что в Россию его привезти не получится. Слишком долгая дорога.
В этот момент из соседней комнаты, зевая во всю мощь своих здоровенных лёгких, вышел Бонапарт. Он был в растянутой тельняшке, которую ему кто-то подарил на базе из российских десантников, и штанах, потягивался так, что суставы хрустнули.
– Привет всем правоверным! Ух, как вкусно пахнет! Мясцом и кофейком! – это уже было его традиционное, не зависящее от географии и состава группы, утреннее приветствие. Его громкий голос окончательно развеял остатки ночной таинственности.
– Мы с Креспо и Александром, между прочим, христиане, если уж на то пошло, – заметила Надя, не поднимая глаз от кружки, но в голосе её прозвучала лёгкая, привычная нота коррекции. Кстати, Рафаэль, ты католик или православный?
Военврач застыл на несколько мгновений, потом пожал плечами:
– Честно говоря, никогда об этом не задумывался. Наверное, все-таки православный? – ответил он с вопросительной все-таки интонацией.
– На самом деле это все неважно. Я рассуждаю о вере в широком смысле, – парировал Бонапарт, беззаботно махнув рукой и направляясь к горелке за чаем.
– Будем считать, что выкрутился, – с усмешкой заметила Надя.
Жаклин что-то тихо произнесла. Хадиджи перевела:
– Она говорит, что не стала бы называть представителей всех религий подряд правоверными.
– Вера, – это, Жаклин, прежде всего моральный кодекс, а не ритуалы, – сказала Надя. – Я бы вообще не стала говорить, что у кого-то правильная вера, а у кого-то нет. Любая религия мира, если она основана на законах человечности, может считаться правильной, поскольку направлена на сохранение мира и взаимопонимание между людьми, из какой точки планеты они бы ни были. Вот что самое главное в любой вере.
– Всё правильно, – согласился Бонапарт, снова демонстрируя, что под маской простоватого охранника скрывается человек с глубокими взглядами. – Ни в одной нормальной религии мира нет прямого призыва ударить человека, предать или обмануть. Вот у буддистов, к примеру, даже комара прихлопнуть нельзя – ахимса, ненасилие. А мы тут все… мы вроде как по одну сторону баррикады, хоть и молимся по-разному. Так что моё приветствие – оно ко всем.
Он широко улыбнулся, обводя взглядом собравшихся, и в этой его простодушной, немного грубоватой философии в холодном малийском утре было что-то невероятно тёплое и объединяющее. Хадиджа перевела это своим коллегам с базы, те согласно закивали, в том числе и Жаклин.
Рафаэль чуть не поперхнулся чаем, сдерживая смех. Александр усмехнулся:
– Бонапарт, а комара нельзя прихлопнуть на себе или на носу соседа тоже?
– Ну чего смеётесь? Я правду говорю!
– То есть прихлопнуть нельзя, а репеллентом ему в хоботок – можно? – не унимался Лыков.
Тем временем девушки уже развернули свёрток и быстрыми, ловкими движениями принялись готовить завтрак. Скоро по комнате поползли умопомрачительные запахи жареного мяса и диких трав. Это был не привычный запах магазинной или фермерской говядины. Это был дикий, терпкий, первобытный аромат.
* – террористическая группировка, запрещена в РФ