Зима крепко встала на ноги: снег лежал плотным покрывалом, дороги заметало за ночь, а утром деревня просыпалась в морозной тишине, нарушаемой лишь скрипом калиток и лаем собак. В ФАПе было тепло — печка топилась с утра, на подоконнике стояли банки с отварами, а на столе — список вызовов на день. Настя работала спокойно, привычно, но в голове всё время крутился один и тот же вопрос: как он себя чувствует?
Павел Сергеевич уже ходил без палки — не быстро, но уверенно. Он вернулся к урокам, хотя теперь чаще сидел за столом, а не ходил по классу. Дети привыкли: если учитель просит помолчать, значит, ему больно. Они не шумели. Не перебивали. Даже самые непоседливые вдруг становились серьёзными, когда видели, как он медленно поднимает руку, чтобы что‑то написать на доске.
Однажды после обеда он пришёл в ФАП. Не как пациент — в чистой рубашке, с аккуратно причёсанными волосами, с тем особым выражением лица, которое Настя не могла сразу распознать. Он стоял у двери, молчал, будто подбирал слова.
— Что‑то случилось? — спросила она, откладывая журнал.
— Нет, — сказал он. — Всё в порядке.
Он подошёл к столу, посмотрел на неё — не так, как раньше. В его глазах было что‑то новое: не забота, не дружба, а что‑то большее, что она не хотела замечать.
— Настя, — начал он, и голос дрогнул. — Я долго думал. И понял, что не могу больше молчать. Я люблю тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой.
Она замерла.
Не от радости.
Не от смущения.
А от неожиданности — такой резкой, будто он сказал что‑то на незнакомом языке.
— Павел… — она запнулась. — Я… не ожидала.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Но я не мог не сказать. Ты для меня — больше, чем друг.
Она опустила глаза.
В голове — хаос.
Она думала о нём как о человеке, которому доверяет. Как о том, кто всегда рядом. Как о союзнике. Но не как о мужчине, с которым можно связать жизнь.
— Я не могу, — сказала она наконец. — Не потому, что ты мне не дорог. А потому, что… я не чувствую этого. Не так.
Он кивнул. Медленно. Без злости. Без обиды. Только лёгкая тень в глазах.
— Понимаю, — сказал он. — Прости, что сказал.
— Не извиняйся, — она коснулась его руки. — Ты не сделал ничего плохого. Просто… это не то, чего я хочу.
Он улыбнулся — кривовато, но искренне.
— Хорошо. И ушёл.
Настя долго сидела в тишине.
Ей было больно — не от отказа, а от того, что она причинила боль ему. Человеку, который столько сделал для неё. Который не отвернулся, когда она вернулась, который поддерживал, когда Артём пытался её преследовать, который терпел боль, но не жаловался.
«Я поступила правильно», — думала она. — «Но почему так тяжело?»
Лиза узнала о случившемся на следующий же день. Слухи в деревне распространялись быстро: кто‑то видел, как Павел Сергеевич выходил из ФАПа с непривычно напряжённым лицом, кто‑то подслушал обрывки разговора у колодца. И вот уже к вечеру почти каждый знал: учитель сделал Насте предложение — а она отказала.
Сначала Лиза лишь усмехалась. «Ну и правильно, — думала она, помешивая чай у себя дома. — Он ей не пара. Она городская, он — деревенский. Ничего у них не выйдет». Но чем больше она об этом размышляла, тем чаще в голове всплывали другие картины: Павел Сергеевич у школы, в лёгком пальто, несмотря на холод; его спокойный голос на родительском собрании; то, как он терпеливо объяснял детям сложные вещи, не раздражаясь, не повышая голоса.
«А ведь он… хороший», — призналась она себе однажды утром, глядя в зеркало. И тут же одёрнула себя: «Нет. Это не твоё. Не лезь».
Но мысли не уходили. Она вспоминала, как он однажды помог ей донести сумки до дома, как вежливо поблагодарил за чай, как смотрел — не оценивающе, не с интересом, а просто с уважением. И чем чаще она это вспоминала, тем сильнее становилось странное чувство где‑то в груди — то ли зависть, то ли что‑то другое, более глубокое, чего она боялась назвать.
«Люблю ли я его?» — спросила она себя однажды ночью, лежа в темноте. И не нашла ответа. Зато нашла способ выплеснуть это. Через несколько дней в деревне начали шептаться.
— Говорят, Павел Сергеевич не просто так к Насте ходит, — говорила баба Катя у магазина. — Видела, как он вечером к её дому подходил.
— А мне Марина сказала, что он ей письма пишет, — подхватила другая женщина. — Тайком.
— Да уж, — кивала третья. — А Лиза‑то, бедная, смотрит на всё это и молчит. Видно, тоже к нему неравнодушна.
Слухи разрастались, как снежный ком. Кто‑то утверждал, что Настя и Павел Сергеевич уже тайно встречаются, кто‑то уверял, что Лиза страдает из‑за неразделённой любви к учителю. Лиза не опровергала. Она просто слушала, иногда кивала, иногда вздыхала — и этого хватало, чтобы сплетни становились всё ярче, всё убедительнее.
Она не ходила к Павлу Сергеевичу. Не пыталась заговорить с ним. Не искала встреч. Но каждый раз, когда кто‑то при ней упоминал его имя, она невольно задерживала дыхание, ловила каждое слово, пыталась понять: а что он думает?
«Если бы он хоть раз посмотрел на меня так, как на неё…» — мелькнуло однажды в голове. Но тут же она одёрнула себя: «Не смей. Это не твоя история».
На утро Настя встретила Лизу у колодца. Лиза не подняла глаз.
— Ты знаешь, что говорят? — тихо спросила Настя.
— Знаю, — ответила Лиза. — Но я ничего не говорила.
— Говорили не слова. Говорили взгляды.
Лиза вздохнула.
— Я не хотела, чтобы так вышло.
— Но вышло. И теперь люди думают, что ты страдаешь из‑за Павла Сергеевича.
— А если это правда? — вдруг вырвалось у Лизы.
Настя замолчала.
— Не знаю, люблю ли я его, — продолжила Лиза, глядя в воду. — Но мне больно видеть, как он смотрит на тебя. Как говорит с тобой. Как… как будто ты — это всё.
— Это не так, — сказала Настя. — Для него я — просто человек, которому он открыл сердце. И я не смогла ответить.
— А я не смогла бы и открыть, — прошептала Лиза. — Потому что боюсь.
Настя положила руку ей на плечо.
— Бояться — нормально. Но врать — нет. Если ты чувствуешь что‑то — скажи. Если нет — остановись. Иначе ты сделаешь больно не только себе.
Лиза кивнула. Молча взяла ведро и пошла домой.
Вечером Павел Сергеевич снова пришёл к ФАПу.
— Ты была права, — сказал он. — Я не должен был допускать этого.
— Всё нормально, — сказала Настя. — Главное, что мы поняли.
Они стояли у калитки. Снег тихо падал. Где‑то вдали играла гармонь — Анна Фёдоровна снова пела.
— Я всё ещё люблю тебя, — сказал он вдруг.
— Я знаю, — ответила она. — И благодарна тебе за это.
Он улыбнулся.
— Значит, это уже что‑то.
А за окном, в тишине деревни, ветер шептал: дружба — тоже любовь. Только другая.
Начало истории здесь. Продолжение здесь.
История женщины, которая решила начать жизнь с нуля и уехала в деревню здесь.