Первый снег к середине декабря осел, уплотнился, и деревня будто застыла в белой тишине. Ирина уже привыкла к размеренному ритму: утро — чай, дрова, проверка ульев; день — рукоделие или чтение; вечер — дневник и размышления у печки. Она начала замечать детали, которых раньше не видела: как иней ложится на ветки рябины, как меняется свет в разное время суток, как пахнет морозный воздух после метели.
Но в один из вечеров спокойствие рухнуло.
В дверь постучали. Ирина открыла — на пороге стоял незнакомец в городской куртке, с ноутбуком в руках.
— Ирина Николаевна? — спросил он, оглядываясь. — Я из агентства по розыску людей. Ваши дети… Марина и Дмитрий… попросили найти вас.
Внутри всё оборвалось. Она молча кивнула, пригласила войти. Мужчина сел у стола, достал бумаги, начал объяснять:
— Они беспокоятся. Говорят, вы исчезли без объяснений. Хотели подать заявление в полицию, но я посоветовал сначала попробовать мирный путь. Вы же не против поговорить с ними?
Она молчала. В голове крутилось: «Марина. Дима. Они ищут меня».
— Я могу дать вам их контакты, — продолжил он. — Или организовать видеосвязь. Как вам удобнее?
— Дайте мне время, — прошептала она. — Пожалуйста.
Он оставил визитку, пообещал зайти через два дня. Когда дверь закрылась, Ирина опустилась на стул. Руки дрожали.
Вечером она не смогла есть. Сидела у окна, смотрела на тёмный двор и думала: «Что я скажу? Как объясню?»
Василий заметил её состояние.
— Что случилось? — спросил, ставя на стол чашку с травяным настоем.
Она рассказала.
— Боишься, что они не поймут? — тихо спросил он.
— Боюсь, что поймут неправильно. Что подумают: «Мама сбежала». А я не сбежала. Я… искала себя.
— А почему они должны это понимать? — он сел напротив. — Потому что ты их мать? Но ты ещё и человек. И у тебя есть право на свою жизнь.
Она закрыла лицо руками.
— Но они мои дети. Я должна была сказать. Объяснить. А я просто ушла.
— Ты не просто ушла, — он взял её за руку. — Ты начала жить. Это не преступление.
На следующий день она попыталась работать — чинила старую скатерть, но руки не слушались. Мысли крутились вокруг одного: «Как они? Что чувствуют? Что скажут, если я отвечу?»
Она достала блокнот, начала писать:
«Марина, Дима. Я знаю, вы злитесь. Наверное, вы правы. Я не объяснила, не предупредила. Но поймите: я не могла больше жить так, как жила. Я была тенью. А теперь пытаюсь стать человеком. Не идеальным. Но настоящим».
Дописала — и разорвала лист.
«Не то. Не так».
Попробовала снова:
«Дети мои. Я не хотела вас ранить. Но я не могла оставаться там, где не чувствовала себя живой. Я люблю вас. И я хочу, чтобы вы знали: я не исчезла. Я просто нашла место, где могу дышать».
Снова разорвала.
Слёзы капали на стол. Она закрыла блокнот.
Через два дня мужчина из агентства вернулся.
— Вы решили? — спросил мягко.
— Да, — сказала она. — Я поговорю с ними. Но не здесь. Не сейчас.
— Где тогда?
— В городе. Через неделю. Я сама приеду.
Он кивнул, протянул ей конверт.
— Здесь их телефоны. И адрес кафе, где Марина предложила встретиться.
Она взяла конверт, но не открыла.
Следующие дни прошли в тумане. Она вставала, ходила по дому, готовила еду, но всё это — будто во сне. Мысли крутились в одном ритме: «Что сказать? Как смотреть им в глаза? Что, если они отвернутся?»
Однажды утром она проснулась от холода. Печка погасла, в комнате было зябко. Она встала, чтобы подбросить дров, но ноги подкосились. Голова кружилась, в горле першило.
Василий нашёл её сидящей на полу у печки, дрожащей, бледной.
— Температура, — сказал он, приложив ладонь к её лбу. — Ты заболела.
— Не время, — пробормотала она. — Мне надо… собраться.
— Вот и собирайся, — строго сказал он. — Но лежа. Я принесу чай. И лекарства.
Она не сопротивлялась. Легла, укрылась пледом, слушала, как он ходит по дому, гремит посудой, бормочет что‑то себе под нос.
Через час он принёс кружку с отваром, сел рядом.
— Знаешь, что самое сложное в жизни? — спросил.
Она молча смотрела на него.
— Не решиться уйти. А решиться остаться. Остаться, когда страшно. Остаться, когда стыдно. Остаться — и всё равно идти вперёд.
Она закрыла глаза. Слёзы текли по щекам.
— Я боюсь, — прошептала. — Боюсь, что они меня не примут.
— Примут, — сказал он. — Потому что они твои дети. А ты — их мама. Даже если ты живёшь не там, где они думали.
К концу недели она немного оправилась. Температура спала, слабость осталась, но мысли прояснились.
Она открыла конверт, достала листок с телефонами.
Посмотрела на фотографию Алисы, на рисунок дома, на блокнот с дневником.
И набрала номер Марины.
Гудки.
Голос дочери:
— Мама?
Ирина замерла.
А потом сказала:
— Привет, Мариш. Это я. Я хочу с тобой поговорить.
Начало истории здесь. Продолжение здесь.