Голос Марины дрогнул:
— Мама… Ты где? С тобой всё в порядке?
Ирина сжала телефон в руке. В горле стоял ком, но она заставила себя говорить ровно:
— Я в деревне. В Сосновке. У меня всё хорошо. Просто… нужно было время.
— Время? — в голосе дочери прорвалась горечь. — Ты исчезла на три месяца. Ни звонка, ни сообщения. Мы думали… мы не знали, что думать!
Ирина закрыла глаза. Она представляла этот разговор сотни раз — и всегда находила правильные слова. Но сейчас они рассыпались, как сухие листья.
— Прости. Я не хотела вас пугать. Но я не могла остаться.
— Не могла остаться? — Марина всхлипнула. — А мы? Мы могли остаться без матери?
В трубке повисла тишина. Ирина слышала, как дочь дышит — прерывисто, с всхлипами. И поняла: нельзя больше прятаться за общими фразами.
— Мариш, — сказала она тихо. — Я жила не своей жизнью. Все эти годы. Работала, убирала, терпела, молчала. Я забыла, кто я. А потом поняла: если не остановлюсь — просто исчезну. Не физически. Душой.
Марина молчала.
— Я не прошу прощения за то, что уехала, — продолжила Ирина. — Я прошу понимания. Мне нужно было найти себя. Чтобы снова стать матерью. Настоящей. А не тенью, которая только готовит и стирает.
Дочь вздохнула. Голос её смягчился:
— А почему не сказала? Почему не поговорила с нами?
— Боялась. Что не поймёте. Что осудите. Что я сама не смогу объяснить…
— Мы же твоя семья, — прошептала Марина. — Мы должны были помочь.
— Теперь я это знаю.
Через два дня Ирина села на автобус до города. Василий собрал ей в дорогу термос с чаем, тёплый шарф и маленький свёрток с мёдом:
— Для внучки. Скажи, это от деда Василия. Пусть знает, что у неё есть друзья.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Спасибо. За всё.
— Ты справишься, — сказал он. — Потому что ты уже не та женщина, что приехала в ноябре. Ты другая. И это хорошо.
Кафе, которое выбрала Марина, оказалось маленьким и уютным — с мягкими диванами и запахом свежей выпечки. Ирина вошла, огляделась. Дочь сидела у окна, нервно теребя салфетку. Увидев мать, встала, сделала шаг навстречу — и остановилась.
Они смотрели друг на друга.
Потом Марина бросилась к ней и обняла. Крепко, до боли.
— Мамочка, — шептала она, — я так испугалась… Так злилась… А теперь просто рада, что ты жива.
Ирина гладила её по спине, чувствуя, как уходит напряжение, копившееся месяцами.
Когда сели за стол, Марина спросила:
— Расскажешь всё? С самого начала?
И Ирина рассказала. О тридцати годах брака, о молчании, о чувстве, что она растворяется в быте. О том, как продала квартиру, как приехала в Сосновку, как заболела, как встретила Василия.
— И что теперь? — спросила Марина, когда рассказ закончился.
— Не знаю, — честно ответила Ирина. — Но я хочу быть частью вашей жизни. Не тенью. Не обязанностью. А человеком, который любит вас.
— Тогда оставайся, — сказала дочь. — Хотя бы на время.
Дима пришёл на следующий день. Он не бросился обниматься. Сел напротив, скрестив руки, смотрел холодно.
— Значит, ты решила начать жизнь заново? — спросил с сарказмом. — В пятьдесят лет?
— Да, — ответила Ирина. — Именно в пятьдесят. Потому что поняла: если не сейчас — то никогда.
Он усмехнулся:
— А мы? Мы в твои планы не вписались?
— Вы — самое важное, — сказала она. — Но я не могу любить вас, если не люблю себя. Это как стакан воды: если он пуст, чем я смогу поделиться?
Дима отвернулся. Молчал долго. Потом спросил:
— А что дальше?
— Я хочу быть рядом. Но не так, как раньше. Хочу жить своей жизнью — и быть частью вашей. Если вы позволите.
Он вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Знаешь, я злился. Думал, ты нас бросила. Но теперь вижу: ты не сбежала. Ты… вернулась. К себе.
— Надеюсь, — тихо сказала Ирина.
— Ладно, — он встал, подошёл к ней, обнял коротко, но крепко. — Давай попробуем. По‑новому.
Вечером Ирина сидела у Марины дома, на диване, с Алисой на коленях. Внучка болтала без умолку, показывала рисунки, рассказывала про садик.
— Бабушка, а ты будешь жить с нами? — спросила вдруг.
Ирина посмотрела на Марину, на Диму, стоявшего в дверях.
— Нет, солнышко. Но я буду приходить часто. И ты сможешь приезжать ко мне в деревню. Там у меня есть дуб — огромный, как в сказке. И пчёлы. Хочешь посмотреть?
Алиса захлопала в ладоши:
— Хочу!
— Вот и договорились, — улыбнулась Ирина.
Ночью, лёжа в гостевой комнате, она открыла блокнот. Написала:
«Сегодня я поняла: начинать заново — не значит разрывать старое. Это значит — переплести нити жизни по‑другому. Чтобы в ней было место и прошлому, и будущему. И любви. Особенно любви».
За окном падал снег.
А внутри неё — росла весна.
Начало истории здесь.