Клетчатые сумки посреди коридора Лена заметила сразу — ещё до того, как сняла куртку. Четыре штуки. Знакомые до тошноты, с этими дурацкими молниями, которые вечно заедают. В квартире пахло корвалолом.
— Сережа, это что? — она застыла в прихожей с пакетами из «Пятёрочки».
Из комнаты дочери донёсся командный голос свекрови:
— Нет, ну ты посмотри на это! Разве так вещи складывают? Комком в шкаф! В наше время девочки аккуратнее были.
Сергей вышел из кухни. Глаза прятал, как нашкодивший кот.
— Лен, ну ты только не начинай. У мамы там трубы потекли, топит соседей снизу. Пока ремонт — поживёт у нас. Недели две, может, три.
— «Недели две» — это понятно. А почему в комнате Даши?
— Ну а куда? Не в зале же на проходе, человек пожилой, ей покой нужен. Дашка молодая, перекантуется на раскладушке. Ничего с ней не случится.
Лена прошла в зал. Дочь сидела на диване, обхватив колени руками. Глаза красные, нос распух от слёз. Рядом притулилась старая раскладушка с балкона — та самая, которую хранили «на всякий случай». Случай настал.
— Мам, — тихо сказала Даша, — она мои постеры содрала. Сказала: «Срамота на стенах». И косметику в ведро выбросила.
— Какую косметику?
— Всю. Тушь, блески, тени — всё, что на полке стояло. Сказала, рано мне краситься.
Лена почувствовала, как внутри что-то сжалось — глухо, тяжело.
— Сколько она здесь? — спросила дочь.
— Папа говорит, две-три недели.
Даша уткнулась лицом в колени и ничего не ответила.
Три дня. Всего три дня — а казалось, что прошёл месяц.
Антонина Павловна освоилась мгновенно. Кухня стала её территорией.
— Лен, ты этот суп сама есть будешь? — свекровь брезгливо помешивала борщ. — Жиру-то сколько налила! Сергею такое нельзя, у него печень слабая. Я своему мужу, царствие небесное, всегда постное готовила.
— У Сергея печень здоровая, — Лена нарезала хлеб, стараясь не смотреть на свекровь.
— Хамишь. Вот и Дашку свою так же воспитала — без уважения к старшим. Вчера накрасилась, как не знаю кто. Я ей говорю: «Умойся, не позорь семью», а она дверью хлопнула.
Вечером Лена попыталась поговорить с мужем.
— Серёж, ну нельзя так. Она Дашу из комнаты выселила. Ребёнок уроки на кухне делает, потому что твоя мама сериалы смотрит. На полной громкости. В комнате дочери.
— Лен, потерпи. Это же мама. Старый человек, ну что ты с неё возьмёшь? Будь мудрее.
— Мудрее? Она косметику Даши выбросила. Всю. Рублей на пять тысяч, между прочим.
— Ну купим новую. Не драматизируй.
Он отвернулся к стене. Разговор был окончен.
В четверг утром Даша смотрела учебный вебинар — готовилась к контрольной по физике. Лена мыла посуду, краем глаза наблюдая за дочерью, которая что-то записывала в тетрадь.
Антонина Павловна вышла из комнаты, посмотрела на экран ноутбука и взяла пульт от телевизора.
— Хватит этих интернетов, там одни маньяки сидят. — Она переключила на свой канал. — Сейчас «Давай поженимся» начнётся.
— Бабушка, мне для школы нужно! — Даша потянулась к пульту.
— Ничего, в школе расскажут. А это — мусор для мозгов.
Даша беспомощно посмотрела на мать.
Лена положила тряпку. Медленно вытерла руки. Внутри что-то щёлкнуло — тихо, но окончательно, как замок, который больше не откроешь.
— Антонина Павловна.
Свекровь не обернулась, прибавляя громкость.
— Антонина Павловна, встаньте.
— Чего? — та наконец повернула голову, не выпуская пульт.
— Собирайтесь. Я вещи пакую.
Свекровь открыла рот, но Лена уже шла в комнату дочери. Методично, не торопясь, она сгребала в клетчатые сумки платья, халаты, бесконечные баночки с мазями.
— Ты что творишь?! Серёжа! — заголосила Антонина Павловна из зала.
Муж влетел с балкона. В руке дымилась сигарета.
— Лена, ты что делаешь? Мама, что случилось?
— Такси через семь минут. — Лена застегнула молнию на сумке. — Вот адрес: пансионат «Тёплый дом». Частный, хороший, я читала отзывы. Первый месяц оплачу сама, деньги есть. Шестьдесят тысяч. Дальше — сам решай.
— Какой пансионат?! — Сергей побагровел. — Ты мать в богадельню отправляешь?!
— Выбирай. — Лена посмотрела ему в глаза. Голос не дрожал, хотя пальцы онемели от напряжения. — Или твоя мама едет в пансионат, где за ней уход, трёхразовое питание и телевизор в каждой комнате. Или мы с Дашей сегодня уезжаем к моей маме. Насовсем. Третьего не будет.
— Лена, это шантаж!
— Это не шантаж. Это факт. Я больше не могу. Дочь плачет каждый вечер. Я на работе думаю не о работе, а о том, что опять услышу дома. Три дня, Серёж. Три. Если так дальше — я сломаюсь. Или уйду. Выбирай.
В квартире стало тихо. Только часы тикали да из телевизора неслось бодрое: «А сейчас встречайте нашего жениха!»
Антонина Павловна набрала воздуха — видимо, для большой речи. Но тут звякнул телефон.
— Такси подъехало, — сказала Лена.
Вечер.
Даша вернулась в свою комнату. Сидит на кровати, листает телефон. Постеры решила пока не вешать — сказала, потом. Но дверь закрыла. Впервые за три дня.
Свекровь уехала. После криков, слёз, обещаний проклясть до седьмого колена и жалоб на сердце — всё-таки села в такси. Сергей молча помог загрузить сумки. С матерью не поехал.
Сейчас он лежит в зале. На той самой раскладушке. Не разговаривает. Смотрит в потолок.
Лена сидит на кухне с чашкой остывшего чая. Вроде бы победила. Дочь в своей комнате. В квартире тихо.
Но тишина какая-то звенящая. Неправильная.
Муж не ушёл за матерью. Но и к жене не подошёл. Лежит там — обиженный, молчаливый.
«Потерпи, это же мама...»
Лена крутит чашку в руках. Что это было? Пауза перед тем, как он всё осмыслит и скажет: «Прости, ты была права»? Или начало конца — и завтра он молча соберёт чемодан?
Странно, но ей почти всё равно.
Главное — Даша сегодня улыбнулась. Один раз, мельком, когда забирала подушку обратно в свою комнату. Но улыбнулась.
А с мужем... С мужем тоже придётся разбираться.
Но это будет завтра.