Сельдь была магазинная, прямо в пластиковой упаковке — даже не переложили в тарелку. Зинаида Петровна смотрела на неё и думала, что вот так теперь принято: быстро, удобно, никаких лишних движений. Валентина вообще готовить не любила.
— Мам, ты чего не ешь? — старшая дочь накладывала себе третью порцию оливье. — Специально же собрались, чтобы тебя порадовать.
Зинаида Петровна кивнула и подцепила вилкой кусочек рыбы. За столом сидело четырнадцать человек — почти вся семья. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз видела их всех вместе. На восьмидесятилетие? Нет, тогда младший сын с семьёй в Турцию улетел, путёвки горящие, не пропадать же. Может, на семьдесят пять. А может, и раньше — память уже подводила.
— Я вот что думаю, — начал зять Геннадий, муж Валентины. Говорил он всегда так, будто выступал на собрании. — Раз уж мы все здесь собрались, нужно обсудить важные вопросы.
— Какие вопросы? — не понял младший сын Сергей, приехавший из Твери.
— Практические. — Геннадий отодвинул тарелку. — Зинаида Петровна, вы же понимаете, что в вашем возрасте нужно думать о будущем.
Зинаида Петровна понимала. Восемьдесят три года — возраст серьёзный. Ноги болят, давление скачет. Соседка по площадке Нина Васильевна на прошлой неделе умерла, а ведь на два года моложе была.
— Гена, может, не сейчас? — попыталась остановить мужа Валентина, но как-то неуверенно.
— А когда? Разъедемся — и снова ничего не решим.
Маша сидела в конце стола, между мамой и бабушкой Валей, и ковыряла вилкой картофельное пюре. Ей было десять лет, и она терпеть не могла эти сборища, где взрослые говорили о скучном и не замечали её. Единственное, что Маша любила, — сидеть рядом с прабабушкой Зиной. Та всегда тихонько подкладывала ей конфеты и рассказывала про войну и про то, как раньше жили.
— Дачу надо продать, — заявил прадед Виктор, муж прабабушки. — Шесть соток, домик старый — кому он нужен?
— Как это продать? — возмутился Сергей. — Мы туда каждое лето ездим!
— Вы ездите, а я там спину надрываю. Крышу перекрывать надо, забор покосился, яблони давно пора выкорчевать.
— Так и займись, — пожала плечами Валентина.
— На какие деньги? Я пенсионер.
Зинаида Петровна молчала. Дача досталась ей от родителей. Она помнила, как отец строил домик своими руками, как мама сажала первые яблони, как они всей семьёй собирали урожай. Теперь яблони состарились — как и она сама.
— А квартира? — подала голос невестка Люда, жена Сергея. — Трёхкомнатная, в хорошем районе. Сами понимаете, сколько стоит.
— Квартира — отдельный разговор. — Геннадий достал из кармана сложенный вчетверо листок. — Я тут прикинул.
Маша перестала ковырять пюре. Дед Гена разворачивал бумажку так важно, будто там была карта сокровищ.
— Значит, смотрите. — Геннадий разгладил листок. — Квартира — примерно восемнадцать миллионов. Дача — миллиона два, если повезёт. Машина старенькая, тысяч четыреста.
— Пятьсот, — поправил Виктор. — Я узнавал.
— Хорошо, пятьсот. Гараж — ещё тысяч шестьсот. Итого чуть больше двадцати одного миллиона. Делим на четыре части — по количеству детей и внуков первой линии. Выходит примерно по пять миллионов на каждого.
Зинаида Петровна сидела неподвижно. Она слышала каждое слово, но будто издалека — будто говорили не о ней, а о ком-то постороннем. О какой-то старухе, которую уже посчитали, оценили, поделили.
— А гараж точно шестьсот? — уточнил Сергей.
Люда достала телефон и быстро считала на калькуляторе. Валентина придвинула листок и изучала цифры. Антон, сын Валентины, попросил добавки.
— А мне кажется, — начала Машина мама Ирина, внучка Зинаиды Петровны, — квартиру продавать не надо. Пусть бабушка напишет завещание, а потом... ну, когда придёт время... разберёмся.
— После чего? — спросила Маша.
На неё посмотрели с недоумением.
— После того, как бабушка... — Ирина замялась. — Ну, когда придёт время.
— Какое время?
— Маша, ешь пюре, — сказала мама.
Маша не понимала. Прабабушка сидела рядом — живая, тёплая, в любимом синем платье с белыми цветочками. Дышала, моргала, поправляла салфетку. А все говорили о ней так, будто её уже нет.
— Дачу я бы хотел себе, — заявил Сергей. — Мы туда чаще всех ездим, дети там выросли.
— С какой стати? — Валентина отложила листок. — Ты в Твери живёшь, а дача тут. Логичнее нам.
— Вам и так квартира, вы же рядом, будете за мамой присматривать.
— Почему это мы? Я тоже работаю.
— А мне из Твери каждый день мотаться?
Зинаида Петровна смотрела, как дети спорят, и вспоминала, как они в детстве делили игрушки. Так же — с криками и обидами. Она тогда старалась быть справедливой: каждому поровну, каждому одинаково. Вот чем это обернулось.
— Машина пусть Антону достанется, — предложила Валентина. — Ему скоро восемнадцать.
— А почему Антону? — возмутилась Люда. — У нас тоже дети.
— Вашим по четырнадцать, куда им машина?
— Подрастут.
Виктор стукнул ладонью по столу.
— Тихо. Машина моя, я на ней езжу.
— Она на маму записана, — напомнил Сергей.
— И что? Мы шестьдесят лет вместе, всё общее.
— По закону — не совсем.
Маша отодвинула тарелку. Есть не хотелось. Она посмотрела на прабабушку — та сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то мимо всех. Как будто её тут не было.
— Бабушка, — тихо позвала Маша.
Зинаида Петровна повернула голову.
— Что, Машенька?
— Тебе не холодно? Ты бледная какая-то.
— Нет, внученька. Всё хорошо.
Но Маша видела — нехорошо. У прабабушки было такое лицо, будто ей больно, хотя она молчала.
— Я считаю, — Геннадий снова взял слово, — самое правильное — продать всё сейчас и поделить. Чтобы потом не было споров.
— Как это — сейчас? — не понял Сергей.
— Мама переедет в однокомнатную, ей много не надо. Разницу поделим.
— В какую однокомнатную? — Зинаида Петровна впервые за весь обед подала голос.
— Есть варианты, я смотрел. На окраине, конечно, зато новый дом. Вам же особо никуда не ездить.
— Я шестьдесят лет в этой квартире живу.
— И что? Ремонт нужен, потолки низкие, трубы старые. В новостройке удобнее — лифт, пандусы.
Зинаида Петровна замолчала. Она представила свою квартиру: высокие потолки, лепнина в большой комнате, паркет, который Витя циклевал каждые пять лет. Окно с видом на сквер, где она гуляла сначала с детьми, потом с внуками. Кухню, где когда-то пахло её пирогами.
И представила однокомнатную на окраине. Вид на стройку. Пластиковые окна.
— А давайте бабушку спросим, чего она сама хочет, — вдруг предложила Ирина.
Все посмотрели на Зинаиду Петровну.
— Мам, скажи что-нибудь, — поторопила Валентина. — Мы же для тебя стараемся.
— Для меня?
— А для кого? Чтобы всё было честно, чтобы потом никто не обиделся.
Зинаида Петровна хотела сказать, что честно — это когда дети приходят к матери не за наследством, а просто так. Посидеть. Поговорить. Что она три месяца никого не видела, кроме Маши, которую Ирина иногда завозила по субботам. Что она разговаривает с телевизором, потому что больше не с кем. Что по ночам ей страшно. Что она боится умереть одна.
Но ничего не сказала. Привыкла молчать.
— Вот видите, мама согласна, — подытожил Геннадий. — Значит, решено.
— Я не согласна, — тихо сказала Зинаида Петровна.
— Что?
— Не хочу никуда переезжать.
Валентина вздохнула.
— Мам, будь разумной. Ты одна в трёшке — это нерационально.
— Я справляюсь.
— Сейчас справляешься. А потом?
— Потом будет потом.
Маша слушала и не понимала. То есть понимала слова, но не понимала — как так можно. Прабабушка сидит рядом, живая, а все говорят о ней, будто она вещь. Шкаф. Диван. Сколько стоит, кому достанется, куда деть.
— А бабушка ещё не умерла, — сказала Маша.
Все замолчали.
— Что? — переспросил Виктор.
— Бабушка ещё не умерла. Почему вы делите её вещи?
— Маша! — мама дёрнула её за рукав. — Не твоё дело.
— А чьё?
— Взрослые разговаривают.
— Но она же живая. Вот, рядом сидит. А вы про неё — как будто её нет.
Виктор нахмурился.
— Сиди тихо. Взрослые говорят.
Маша посмотрела на прадеда, на маму, на прабабушку. Прабабушка смотрела на неё странными глазами — то ли благодарными, то ли испуганными.
Маша встала.
— Бабушка, пойдём гулять. Тут душно.
Она взяла прабабушку за руку.
— Куда это вы? — Валентина привстала. — Мы не закончили.
— Мы закончили, — сказала Маша. — Бабушке нужен воздух.
Зинаида Петровна медленно поднялась.
— Мам, ты куда? — Сергей тоже встал. — Мы же ради тебя собрались.
— Ради себя вы собрались. — Она сказала это тихо, но все услышали. — А я устала слушать.
Маша вывела её в коридор, помогла надеть кофту, поменяла тапочки на туфли. Туфли были старые, со стоптанными каблуками, но удобные.
— Пойдём в сквер, — сказала Маша. — Там лавочка.
— Пойдём, внученька.
За столом повисла тишина. Геннадий вертел в руках листок, не зная, что сказать. Валентина сидела красная — то ли от злости, то ли от стыда. Сергей допивал морс.
— Ну вот, — первым заговорил Виктор. — Дожили. Ребёнок нам мораль прочитал.
— Какая мораль? — Валентина пожала плечами. — Маша просто невоспитанная, лезет куда не просят.
— Может, и невоспитанная, — Люда отложила телефон. — Но правду сказала.
— Какую правду? Мы что, неправильно обсуждаем? Всё равно когда-то придётся решать.
— Придётся, — согласился Геннадий. — Но, наверное, не при ней.
— А когда? Она постоянно рядом с бабушкой.
Ирина встала и подошла к окну. Внизу она увидела бабушку и Машу — они медленно шли к скверу, держась за руки. Маленькая девочка и старая женщина. Со спины обе казались хрупкими.
— Мне как-то не по себе, — сказала Ирина.
— От чего?
— От нас самих.
В сквере было тихо. Маша усадила прабабушку на лавочку и села рядом, болтая ногами.
— Бабушка, ты на меня не сердишься?
— За что, внученька?
— Что я так сказала. При всех.
Зинаида Петровна погладила её по голове.
— Ты сказала правду. На правду нельзя сердиться.
— Мама говорит, правду не всегда надо говорить. Что от неё бывает больно.
— Бывает. Но молчать тоже больно.
Мимо прошла женщина с собакой. Собака понюхала Машины туфли и побежала дальше.
— Бабушка, а ты правда хочешь переехать?
— Нет, Машенька. Я там всю жизнь прожила. Там дети выросли. Там каждый угол — мой.
— Тогда почему не скажешь?
Зинаида Петровна вздохнула.
— Устала я. Много лет всем уступала, всех жалела. А теперь сил спорить нет.
— Так и не спорь. Просто скажи: не хочу — и всё.
Прабабушка улыбнулась. У Маши всё было просто. Не хочу — и всё. В десять лет мир ещё такой: чёрно-белый, понятный. Хорошие и плохие. Правда и ложь.
— Знаешь, что я думаю? — сказала Маша. — Они не плохие. Просто тебя не видят.
— Как это?
— Смотрят на тебя — а видят квартиру, дачу, машину. А тебя — нет.
Когда вернулись, за столом доедали оливье. Зинаида Петровна прошла на своё место. Маша села рядом.
— Мам, может, чаю? — спросила Валентина.
— Нет, спасибо.
— Не обижайся на нас. — Сергей говорил виновато. — Мы хотим как лучше. Чтобы потом проблем не было.
Зинаида Петровна посмотрела на сына. Вспомнила, как он маленький болел ангиной и она ночами сидела у его кровати. Как он первый раз влюбился в девятом классе и плакал у неё на плече. Как женился, и она шила ему рубашку на свадьбу, потому что в магазинах хороших не было.
— Сынок, — сказала она. — Я вам не проблема. Я ваша мать.
— Да я не это имел в виду...
— Знаю, что ты имел. Знаю.
Она помолчала.
— Хочу вам кое-что сказать. Я прожила долгую жизнь. Много работала, много терпела. Вас вырастила, внуков понянчила. Эту квартиру мы с отцом получили, когда тебе, Валя, три года было, а тебе, Серёжа, год. Ремонтировали своими руками, каждый гвоздь сами забивали.
— Мам, мы знаем...
— Не перебивай. Пока я живая — квартира моя. И дача моя. И машина. Будете делить, когда меня не станет. А пока я есть — я решаю.
За столом стало тихо.
Через неделю Зинаида Петровна позвонила Ирине.
— Ирочка, привези Машу в субботу. Хочу ей кое-что показать.
Маша приехала. Прабабушка достала из серванта старую жестяную коробку из-под печенья. Внутри лежали фотографии, письма, бумаги.
— Смотри, это твой прапрадедушка молодой. Красивый был, правда?
— Правда, — Маша разглядывала пожелтевший снимок.
— А это я в двадцать лет. Узнаёшь?
— Ты тут как артистка!
Прабабушка рассмеялась.
— Какая артистка. Обычная девчонка.
Они долго сидели над фотографиями. Прабабушка рассказывала про каждую — кто это, когда снимали, что случилось потом. Маша слушала, открыв рот. Оказывается, у прабабушки была целая жизнь — длинная, с приключениями и любовью.
— Бабушка, почему ты раньше не рассказывала?
— Никто не спрашивал, внученька.
В тот день Маша узнала, что прабабушка в молодости работала на заводе, потом выучилась на бухгалтера. Что прадедушка за ней три года ухаживал, прежде чем она согласилась. Что жили сначала в коммуналке с четырьмя соседями и только потом получили эту квартиру. Что прабабушка хотела третьего ребёнка, но не получилось.
— А ты была счастливая? — спросила Маша.
— Была, внученька. Очень.
Ещё через месяц Зинаида Петровна сходила к нотариусу. Одна, никому не сказав.
Валентина узнала случайно — позвонила по делу, а мать обмолвилась, что устала.
— Откуда устала?
— От нотариуса шла.
— Зачем?
— Завещание переписала.
Валентина примчалась через час. За ней приехал Сергей — сестра позвонила по дороге. Виктор был дома, смотрел телевизор.
— Мама, что ты натворила? — Валентина начала с порога. — Какое завещание?
— Новое.
— А старое чем плохо?
Зинаида Петровна спокойно села в кресло.
— Старое было на всех поровну. Теперь по-другому.
— Как — по-другому?
— Квартиру оставляю Маше. Когда ей исполнится восемнадцать.
Тишина. Сергей переглянулся с Валентиной.
— Маше? Десятилетней?
— Да.
— Мама, ты в своём уме? Ребёнку квартиру?
— Почему нет? Пока я живу — живу здесь. Потом, до её совершеннолетия, квартира переходит под управление её матери, но продать или разменять её нельзя по условиям завещания. Когда Маше восемнадцать — станет полноправной собственницей.
— Это можно оспорить.
— Попробуйте. Я дееспособна, нотариус всё заверил.
Виктор оторвался от телевизора.
— Зина, что ты творишь? Столько лет вместе — а ты за моей спиной.
— За твоей спиной? Витя, ты сам первый предложил дачу продать. При мне сидел и молчал, когда дети мою квартиру делили.
— Думал, вместе решим.
— Вот я и решила.
— Ей мозги промыли, — заявил Геннадий, когда семья собралась без бабушки. — Десятилетний ребёнок не может так влиять. Кто-то научил.
— Кто? — спросила Люда.
— Откуда я знаю. Соседка. Телевизор.
— Гена, ты себя слышишь? — Ирина покачала головой. — Бабушка переписала завещание, потому что соседка научила?
Сергей молчал. Он вспоминал тот обед, листок Геннадия, свои слова про дачу. Вспоминал, как мать сидела и слушала, а они не обращали на неё внимания.
— Знаете, — сказал он наконец. — Может, мама права.
— В смысле?
— Маша — единственная, кто к ней приходит просто так. Не за наследством. Просто побыть. А мы когда последний раз были у матери без повода?
Валентина хотела возразить, но осеклась.
— Я раз в месяц заезжаю, — сказала она неуверенно.
— С Геной и списком претензий. А поговорить — когда пробовала? Спросить, как она?
— Она не особо разговорчивая.
— Потому что её никто не слушает.
Зинаида Петровна сидела у окна и смотрела во двор. Завтра приедет Маша — Ирина обещала привезти после школы.
Шаги за спиной. Виктор.
— Зина.
— Что?
— Объясни. Я тебе всё прощал — и характер, и молчание. А ты вон как.
— Что я сделала?
— Унизила перед детьми. Всё решила втайне.
— Витя, — Зинаида Петровна повернулась. — Ты за шестьдесят лет ни разу не спросил, что я чувствую. Ни разу не спросил, чего хочу. Ты решал — я соглашалась. Устала.
— Надо было говорить.
— Говорила. Ты не слышал.
Виктор постоял и вышел. Через минуту включил телевизор на полную громкость.
Зинаида Петровна вздохнула и вернулась к окну. Во дворе женщина выгуливала собаку — ту самую, которая обнюхивала Машины туфли. Обычный день.
Только теперь в её жизни было кое-что своё. Решение, которое она приняла сама.
И маленькая девочка, которая единственная увидела в ней человека — а не квартиру.