Каша булькала, выплёвывая густые пузыри. Надя помешивала её деревянной ложкой, считая секунды до готовности.
Из комнаты донёсся треск разрываемого картона.
Она замерла. Новый пылесос. Подарок от девчонок на тридцатилетие. Она даже распаковать его не успела — всё руки не доходили.
Надя выключила плиту и пошла в комнату.
Лёша сидел на полу в уличных кроссовках, уже собранный пылесос жужжал в его руках. Вокруг валялись раскиданные детали, пенопласт, порванная коробка. Полуторагодовалый Паша полз к шнуру, тянул пухлую ручку.
— Ты что делаешь?..
Лёша поднял голову и улыбнулся:
— Да расслабься, я просто попробовал. Классная штука.
Надя подхватила сына, прижала к себе. Посмотрела на грязные следы на светлом ковре.
Промолчала.
***
Они с Игорем познакомились девять лет назад, на дне рождения общего друга. Он смеялся громче всех, разливал вино, рассказывал истории про студенческие походы. Надя влюбилась в его лёгкость — в то, как он умел превращать обычный вечер в приключение, как подхватывал её на руки без повода, как говорил: «Разберёмся» — и почему-то верилось.
Потом была свадьба — скромная, на сорок человек, в летнем кафе. Съёмные квартиры — четыре за шесть лет, каждый переезд с обещанием «это последний раз». Ипотека, которую оформили за месяц до того, как узнали о беременности. Рождение Паши — долгие роды, бессонные ночи, колики, первый зуб.
Лёгкость куда-то делась. Остались графики платежей, вечная усталость и спор о том, кто встанет к ребёнку в четыре утра.
Лёша появился постепенно — как плесень в углу ванной. Не сразу заметишь, а потом уже везде.
Младший брат Игоря — двадцать три года, ни учёбы, ни постоянной работы. Поступал в институт дважды, оба раза бросал после первой сессии. Жил у родителей, подрабатывал курьером от случая к случаю, остальное время играл в компьютерные игры. Говорил, что «ищет себя».
— Он творческий, — объясняла свекровь по телефону, когда Надя осторожно намекала. — Ему сложно в рамках. Не всем дано с девяти до шести. Пусть пока поживёт для себя, успеет ещё впрячься.
— Может, ему всё-таки поискать что-то постоянное? — предлагала Надя.
— Ты не понимаешь, он особенный. У него душа тонкая.
Свёкор молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о младшем сыне. Смотрел в телевизор, жевал, иногда кивал — непонятно, в знак согласия или просто так.
После рождения Паши Лёша стал «заглядывать». Сначала редко — поесть домашнего, посмотреть футбол на большом экране. Потом чаще.
— Можно переночую? Поздно уже, метро закрылось.
— Игорь, я заберу зарядку? Своя сломалась. Отдам завтра.
Не отдавал.
— Надь, а что на ужин? Я с утра не ел. Вообще ничего.
Он произносил это так, будто делал одолжение — позволял о себе позаботиться.
Игорь не видел проблемы. Или не хотел видеть.
— Это мой брат, — говорил он, когда Надя пыталась начать разговор. — Что такого? Пусть заходит. Родной человек.
— Он заходит три раза в неделю. Иногда четыре.
— Ну и что? У нас есть место. Не убудет.
Место было — сорок семь метров на троих. С детской кроваткой в углу комнаты, пеленальным столиком вместо журнального и сушилкой для белья на балконе. Развернуться негде, но для Лёши почему-то всегда находился угол.
Надя представила, как объясняет мужу: твой брат меня раздражает. Услышала воображаемый ответ: ты просто устала, тебе всё кажется. И промолчала. Снова.
Проще было промолчать, чем доказывать очевидное.
***
В ту ночь Надя уснула только в три.
Сначала убирала гостиную — крошки от чипсов на диване, липкие следы энергетиков на журнальном столике, грязные отпечатки подошв на полу. Лёша ушёл в полночь, бросив на прощание:
— Спасибо, было норм. На неделе ещё загляну.
Потом проснулся Паша. Захныкал, потом разревелся в голос. Из комнаты доносился смех — Игорь смотрел стрим, в наушниках, не слышал.
Надя качала сына одной рукой, другой протирала стол. Туда-сюда, туда-сюда. Механически, бездумно.
Паша затих на её плече, засопел. Она стояла посреди своей кухни — уставшая, злая, в халате с пятном от каши — и думала.
«Это мой дом. Но я в нём как приживалка. Всё время объясняю. Оправдываюсь. Подстраиваюсь. Извиняюсь за то, что мне некомфортно. А они даже не замечают».
Надя положила сына в кроватку. Посмотрела на мужа за компьютером. На грязную посуду в раковине.
Подумала: если сейчас не остановлю — дальше будет только хуже.
***
День рождения Игоря Надя готовила двое суток.
Торт — медовик, двенадцать коржей, каждый пропитан отдельно. Горячее — говядина с черносливом, по рецепту бабушки. Салаты — три вида, чтобы каждому угодить. Детское меню для Паши — отдельно, без соли и специй.
Она почти не спала. Вставала в пять, пока сын ещё досматривал сны, резала, варила, запекала. Хотелось, чтобы всё было идеально. Чтобы Игорь улыбнулся, чтобы гости хвалили, чтобы хоть один день прошёл без тревоги.
Гости приехали к шести: родители Игоря, пара друзей из института — Женя и Марина, с которыми виделись раз в год и каждый раз обещали «чаще». Лёша пришёл последним, без подарка, но с портативной колонкой. Включил её на полную громкость — заиграл какой-то тяжёлый бас, от которого задребезжали стаканы на столе.
— Лёш, потише можно? — попросила Надя, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Паша засыпает.
— Да ладно, пусть привыкает к музыке. Вырастет меломаном.
Он засмеялся собственной шутке. Никто не поддержал.
Надя выключила колонку сама. Лёша закатил глаза, демонстративно вздохнул, но спорить не стал. Пока не стал.
Потом он ку рил на балконе — не спросив, можно ли. Надя сушила там детские пелёнки; теперь они пропахнут табаком, придётся перестирывать. Она промолчала.
Потом взял ключи от машины Игоря — просто сгрёб со столика в прихожей.
— На пятнадцать минут, за сигаретами сгонять.
— Лёша, у тебя прав нет, — сказал Игорь, но как-то неуверенно, будто сам не верил, что это аргумент.
— До ларька же, тут три минуты. Что случится?
Он уехал на сорок минут. Вернулся с пивом, чипсами и двумя друзьями из соседнего двора — парни ввалились в прихожую, не разуваясь, прошли на кухню.
— Это Серый и Ванёк, — объявил Лёша. — Они ненадолго.
Надя посмотрела на Игоря. Тот отвёл глаза.
К девяти гости засобирались. Женя с Мариной неловко обнялись, пообещали «созвониться». Родители остались — свекровь пила чай, свёкор смотрел телевизор. Серый и Ванёк всё ещё сидели на кухне, доедали торт.
Надя загружала посудомойку одной рукой, другой придерживая хнычущего Пашу. Раковина была завалена тарелками, жирными ложками, стаканами с присохшими следами сока. На плите остывала грязная сковорода из-под мяса.
— Лёша, — позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помой сковороду, пожалуйста. Я не успеваю.
Он сидел на диване, листал телефон. Поднял голову, посмотрел на неё — и в этом взгляде было что-то снисходительное, почти брезгливое.
— Я что, нанимался тут? — голос громкий, чтобы слышали все. — Ты же хозяйка. Вот и хозяйничай.
В комнате стало тихо. Телевизор бубнил что-то про погоду, но никто не слушал. Даже Паша перестал хныкать — будто почувствовал.
Надя аккуратно поставила сына в манеж. Выпрямилась. Вытерла руки о полотенце — медленно, тщательно.
Повернулась к Лёше.
Спокойно. Без крика. Без дрожи в голосе. Без извинений.
— Я — хозяйка. А ты — взрослый человек. В моём доме так не разговаривают.
Свекровь открыла рот, но не нашла слов. Игорь замер с вилкой в руке, на полпути ко рту. Друзья Лёши уставились в тарелки, внезапно заинтересовавшись остатками салата. Свёкор впервые за вечер оторвался от телевизора.
Лёша хмыкнул, хотел что-то сказать — и осёкся. Натолкнулся на её взгляд и понял: это не просьба. Это констатация.
Граница была проведена.
***
Гости разошлись быстро — неловко попрощались, избегая смотреть в глаза. Женя с Мариной почти выбежали, бормоча что-то про «созвонимся». Серый и Ванёк испарились ещё раньше, бочком просочившись в прихожую. Остались родители Игоря и Лёша, который демонстративно сидел на балконе, ку рил одну за другой, стряхивая пепел прямо на сохнущие пелёнки.
Свекровь заговорила первой. Голос у неё дрожал — от обиды за младшего, от неловкости, от непонимания:
— Надя, ну зачем так резко? При всех. Мальчик же расстроился. Ему и так непросто.
— Мальчику двадцать три года, — ответила Надя.
— Он просто неудачно пошутил. Ты могла бы промолчать. Как всегда.
Как всегда. Вот оно — то, чего от неё ждали. Молчать. Терпеть. Быть удобной.
Лёша влетел в комнату, распахнув балконную дверь так, что та ударилась о стену:
— Меня выгоняют, да? Меня тут не уважают? Я вообще-то к брату прихожу, не к ней! Это его дом, а не её!
Надя почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Слова, которые она глотала месяцами, копила, давила в себе — рвались наружу.
— Знаешь, Лёша, — начала она, и голос звучал непривычно твёрдо, будто принадлежал кому-то другому, — я восемнадцать месяцев не сплю нормально. Я встаю в пять утра и валюсь с ног в полночь. Я кормлю, стираю, убираю, готовлю, работаю из дома между детским плачем и коликами. А потом прихожу на свою кухню — и там ты. Ешь мою еду, пользуешься моими вещами, разбрасываешь грязь, которую я же потом убираю. И ни разу — ни разу за полтора года — не спросил: «Надя, тебе помочь?»
Она перевела дыхание. Руки не дрожали — и это удивляло её саму.
— Помощь — это действие. Не присутствие на диване.
Свекровь открыла рот, готовая возразить, защитить, оправдать — как делала всю его жизнь.
Но Игорь вдруг встал. Молча подошёл к жене. Положил руку на плечо — тяжело, уверенно.
— Мам, она права.
Тишина. Даже часы на стене будто перестали тикать.
— Я закрывал глаза, — продолжил Игорь. — Думал — семья, родная кровь, перетерпим. Но Надя не обязана терпеть. Это и её дом тоже. Даже больше её, чем мой — потому что она в нём живёт, а не просто ночует.
Он посмотрел на брата — впервые за долгое время по-настоящему посмотрел:
— Если в наш дом приходят как в отель — значит, пора закрыть бронирование.
Свекровь всхлипнула, прижала платок к глазам. Свёкор впервые за вечер поднял глаза от пола, посмотрел на старшего сына — странно, почти с уважением.
Лёша хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка.
Надя стояла посреди комнаты, не веря. Рука Игоря всё ещё лежала на её плече — тёплая, тяжёлая. Настоящая.
Впервые за полтора года она чувствовала, что не одна.
***
Первые недели Лёша не появлялся вовсе. Обиженное молчание, демонстративное игнорирование на семейных созвонах.
Потом написал Игорю: «Можно заеду в субботу?»
Игорь ответил: «Напиши Наде, спроси, удобно ли».
Лёша написал. Коротко, неловко: «Надь, можно приду? Привезу что-нибудь».
Он пришёл с пакетом мандаринов и упаковкой детского печенья. Разулся в прихожей. Спросил:
— Паша спит? Я тихо тогда.
Правила сложились сами — негласные, но чёткие. Ночёвок больше не было. Техника — только с разрешением. Музыка — когда ребёнок не спит. Еда из холодильника — после вопроса.
Родители оттаяли не сразу. Свекровь ещё несколько месяцев вздыхала в трубку, намекала на «семейное тепло» и «прощение». Потом привыкла. Поняла, что Надя никуда не исчезла, внука не прячет, на праздники приезжает.
Просто теперь у неё были границы.
Надя впервые за полтора года почувствовала, что дома можно отдохнуть. Что диван — её. Что холодильник — её. Что тишина по вечерам — тоже её.
А Игорь стал чаще спрашивать: «Как ты?»
Рекомендуем к прочтению: