Я не помню, когда именно начала ходить к реке. Наверное, это случилось само собой – как случается всё в жизни, которая давно перестала удивлять. Работа, дом, магазин по пути. Иногда – прогулка. Не для здоровья, не для удовольствия. Просто чтобы не сидеть в четырёх стенах, где тишина звенит громче любого шума.
Мне сорок девять. Пятнадцать лет назад я развелась с мужем, и с тех пор живу одна. Не жалуюсь – привыкла. Привыкаешь ко всему, если даёшь себе достаточно времени. К пустой квартире, к ужинам на одного, к тому, что некому рассказать, как прошёл день. Впрочем, рассказывать особенно нечего. Дни похожи друг на друга, как капли воды в нашей реке – серые, холодные, бесконечные.
Город у нас маленький, северный. Длинная набережная тянется вдоль воды, и ветер здесь дует даже летом. Весной – особенно. Пронизывает насквозь, забирается под пальто, выдувает остатки тепла. Люди здесь не задерживаются. Уезжают – кто в Питер, кто в Москву, кто просто куда-то, где теплее и больше возможностей. А я осталась. Не потому что храбрая или упрямая. Просто некуда было ехать. И не к кому.
Кота я заметила в начале марта.
Точнее – сначала заметила рыбака. Старик сидел на складном стульчике у самой воды, закутанный в брезентовую куртку. Удочка торчала над перилами, леска уходила в мутную воду. А рядом с ним, прямо на холодном бетоне, сидел чёрный кот. Не жался к человеку, не выпрашивал рыбу – просто сидел и смотрел на реку. Как будто тоже ждал клёва.
Я прошла мимо, не придав значения. Мало ли бродячих котов в городе.
Но через три дня увидела его снова. На том же месте. Рыбака не было – только кот. Сидел неподвижно, чёрный силуэт на фоне серой воды. Ветер трепал ему шерсть, но он не уходил.
– Чего ты тут? – спросила я вслух, сама не зная зачем.
Кот повернул голову. Жёлтые глаза смотрели внимательно, без страха, но и без приглашения. Посмотрел – и отвернулся обратно к реке. Я пожала плечами и пошла дальше.
***
Через неделю я поняла, что ищу его взглядом каждый раз, когда выхожу на набережную.
Он был там. Всегда. В одном и том же месте – у третьего фонаря от старой лодочной станции. Иногда сидел, иногда лежал, свернувшись в клубок. Но никогда не уходил далеко. Я видела, как другие люди пытались его подманить – протягивали еду, звали. Он подходил, брал кусок и возвращался на своё место. Не шёл за людьми. Не давался в руки.
– Странный кот, – сказала мне как-то женщина с таксой. – Уже года три его тут вижу. Или четыре? Не помню. Кто-то говорит, его бросили. Кто-то – что он сам ушёл из дома. А он всё сидит и сидит. Ждёт кого-то, что ли.
Я кивнула и пошла дальше. Но слово засело в голове. Ждёт.
Глупость, конечно. Коты не ждут. Коты живут здесь и сейчас – где еда, где тепло, там и дом. Так я думала раньше. Но этот кот был другим. В нём было что-то, чего я не могла объяснить. Какое-то упрямое спокойствие. Как у человека, который точно знает, что делает, даже если все вокруг крутят пальцем у виска.
В конце марта ударили заморозки. Я шла по набережной, кутаясь в своё серое пальто – оно уже лет пять как не модное, но тёплое и привычное. Ветер резал лицо. Река покрылась тонкой коркой льда у берега. И кот – сидел. На том же месте. Шерсть вздыбилась от холода, но он не двигался.
Я остановилась.
Он посмотрел на меня своими жёлтыми глазами. Левое ухо у него было рваное – старый шрам, давно заживший. Худой, но не истощённый. Видно, что ест, что выживает. Но не живёт. Именно это слово пришло в голову – не живёт, а выживает. Ждёт чего-то. Или кого-то.
– Дурак, – сказала я. – Замёрзнешь.
Он моргнул. Медленно, как будто соглашался: да, возможно. Но не ушёл.
Я постояла ещё минуту, потом развернулась и быстро пошла к дому. В магазине купила банку консервов – самых простых, в томате. Не знаю зачем. Дома у меня нет кота. Никогда не было. Я говорила себе, что не хочу ответственности, не хочу привязываться. А может, просто боялась. После развода я разучилась привязываться.
На следующий день принесла консервы на набережную.
Кот смотрел, как я открываю банку и ставлю её на бетон рядом с ним. Подождал, пока отойду на несколько шагов. Потом встал, подошёл, понюхал. Начал есть – неторопливо, аккуратно. Я стояла и смотрела.
Когда он доел, то снова сел на своё место и уставился на реку. Не подошёл ко мне, не потёрся о ноги, не замурчал. Просто – принял еду и вернулся к своему ожиданию.
– Пожалуйста, – сказала я в пустоту.
***
Апрель выдался дождливый. Серая морось висела над городом неделями, река вздулась, вышла из берегов. Набережную подтопило в нескольких местах, но у третьего фонаря было сухо – небольшой пригорок, почти незаметный.
Кот был там. Каждый день.
Я приходила его кормить – сначала раз в два дня, потом каждый день. Покупала консервы, иногда варёную курицу в кулинарии у дома. Он ел, благодарил по-своему – долгим немигающим взглядом – и оставался на месте.
Я стала узнавать его привычки. Он появлялся у реки около восьми утра – видимо, где-то ночевал, может, в подвале или под крыльцом ближайшего дома. Сидел до темноты. В самый сильный дождь прятался под перевёрнутой лодкой у станции, но далеко не уходил. И всегда возвращался на своё место – к третьему фонарю, к гравийной дорожке вдоль воды.
Однажды я заметила странное.
По набережной шёл мужчина – немолодой, в какой-то форме, может охранник или вахтёр. Кот, который обычно не реагировал на прохожих, вдруг поднял голову. Уши встали торчком. Всё тело напряглось. Он смотрел на человека, не отрываясь, пока тот не прошёл мимо. Потом медленно расслабился и снова лёг.
В другой раз – то же самое. Мужчина в тёмной куртке, военной или полувоенной. Кот насторожился, привстал, даже сделал несколько шагов в его сторону. Но человек прошёл мимо, не обращая внимания, и кот вернулся.
Я начала понимать.
Он ждал кого-то в форме.
Это было так очевидно, когда сложилось, что я рассмеялась – горько, сама себе. Кот ждал хозяина. Кого-то, кто носил форму, кто приходил к реке, кто кормил его когда-то. Кого-то, кто ушёл и не вернулся.
– Семь лет, – сказала женщина с таксой, когда я спросила. – Точно семь. Я сюда переехала семь лет назад, и он уже тогда тут сидел. Может, и дольше. Говорили, военный какой-то его прикормил. А потом уехал. Служба. А кот остался.
Семь лет. Я попыталась представить – семь лет сидеть на одном месте и ждать. Каждый день. В жару и в мороз, в дождь и в снег. Семь лет смотреть на проходящих людей и искать среди них одно лицо. Одну фигуру. Один знакомый силуэт.
Горло перехватило. Я откашлялась и быстро пошла прочь.
***
В мае я поймала себя на том, что думаю о коте чаще, чем о чём бы то ни было другом.
Просыпалась утром – и первая мысль: надо купить консервы. Шла. Стояла у третьего фонаря, смотрела на чёрную спину, на неподвижный силуэт на фоне воды – и чувствовала что-то странное. Не жалость. Не умиление. Что-то другое.
Однажды вечером, уже дома, я поняла что.
Зависть. Я завидовала коту.
Он умел ждать. Он верил, что дождётся. А я – я давно перестала ждать чего бы то ни было. Перестала верить, что что-то изменится. Что придёт кто-то, кто заполнит пустоту. Что жизнь повернётся новой стороной. Я не ждала – я просто тянула дни, как бечёвку из серого клубка. День за днём, год за годом. Без надежды. Без цели. Без этого упрямого, безумного, прекрасного ожидания.
Кот знал что-то, чего не знала я.
Или верил во что-то, во что я разучилась верить.
Я стала приходить к нему не только чтобы покормить. Приходила просто так – посидеть рядом на холодной скамейке, помолчать, посмотреть на воду. Он привык ко мне. Не то чтобы подпускал близко – но перестал напрягаться, когда я садилась в трёх метрах от него. Иногда даже поворачивал голову в мою сторону. Смотрел внимательно, не мигая. Потом отворачивался обратно к реке. К своему ожиданию.
– Я не заберу тебя, – говорила я ему. – Ты же не пойдёшь. Да и куда тебя – в мою клетушку? Там и без тебя тоскливо.
Он не отвечал. Только ветер шумел в ушах, да вода плескалась о бетонный берег.
– Я раньше тоже ждала, – сказала я однажды. – Давно. Ждала, что муж изменится. Что станет таким, каким я его выдумала. Не стал. Ушёл. И я перестала ждать. Легче так – не ждать. Не надеяться. Тогда не больно, когда не сбывается.
Кот шевельнул рваным ухом.
– А ты – ждёшь. Семь лет. И не сдаёшься. Ты или святой, или дурак.
Я помолчала.
– Наверное, святой. Дураки не умеют так ждать.
***
Июнь выдался тёплый. Впервые за много лет – по-настоящему тёплый, почти южный. Река посветлела, на набережной появились люди. Мамы с колясками, дети с велосипедами, парочки с мороженым. Город ожил, зашевелился, стряхнул серую зимнюю спячку.
Кот сидел на своём месте. Теперь он выглядел лучше – шерсть заблестела, бока округлились. Мои консервы делали своё дело. Но он по-прежнему не уходил. Сидел и смотрел на воду, на людей, на проходящих мимо мужчин в форме.
Я дала ему имя. Не вслух – про себя. Черныш. Глупое имя, детское, но другого не придумалось. Он был чёрный – весь, без единого пятнышка. Чёрный, как уголь. Чёрный, как та тоска, которую я научилась прятать на дно души.
– Черныш, – сказала я ему однажды. – Ты слышишь меня?
Он повернул голову.
– Черныш, – повторила я.
Он моргнул. Не знаю, понял ли. Но мне показалось – принял.
Двадцать третьего июня шёл дождь. Не летний, весёлый – а противный, холодный, затяжной. Небо затянуло серым, ветер гнал по воде рябь. Я стояла у окна своей квартиры и смотрела на реку. До набережной отсюда минут десять – если быстрым шагом.
Не пойду, сказала я себе. Промокну, заболею. Да и кот – он где-то прячется, под лодкой или в подвале.
Не пойду.
Через полчаса я натягивала резиновые сапоги.
Ещё через двадцать минут стояла у третьего фонаря, насквозь мокрая, и смотрела на чёрный силуэт. Кот был на месте. Не под лодкой, не в укрытии – на своём месте. Сидел под дождём, мокрый до нитки, и смотрел на реку.
– Дурак, – сказала я, задыхаясь от чего-то, застрявшего в горле. – Чёртов дурак.
Подошла ближе, чем обычно. На расстояние вытянутой руки. Он не отпрянул. Посмотрел на меня снизу вверх – мокрый, жалкий, но с тем же упрямым спокойствием в жёлтых глазах.
– Ты простудишься, – сказала я. – Тогда кого ты будешь ждать? Никого. В могиле не ждут.
Он моргнул.
Я опустилась на корточки. Дождь стекал по волосам, по лицу, по моему старому серому пальто. Мы смотрели друг на друга – женщина и кот, два одиночества, два упрямства.
– Почему ты не уходишь? – спросила я шёпотом.
Он не ответил. Только чуть прищурился, как будто улыбнулся.
И тогда я поняла.
Он не уходил, потому что это было единственное, что он мог сделать. Ждать. Верить. Не предавать. Это было его всё – его смысл, его жизнь, его маленькое кошачье упрямство. Отними у него это ожидание – и что останется? Пустая оболочка. Кот как кот, ничего особенного.
А так – он был кем-то. Кем-то, кто ждал.
Я выпрямилась. Колени хрустнули.
– Ладно, – сказала я. – Жди. Я подожду с тобой.
И осталась стоять под дождём, пока он не кончился.
***
Это случилось четвёртого июля.
Я пришла на набережную около пяти вечера – раньше, чем обычно. День был ясный, тёплый, пахло рекой и нагретым бетоном. Черныш сидел на месте, щурился на солнце. Я достала пакет с курицей, но не успела открыть.
Кот вдруг вскочил.
Я никогда не видела, чтобы он так двигался. Обычно – медленный, ленивый, экономящий силы. А тут – как пружина. Вскочил, вытянулся, уши торчком. Всё тело – одно напряжение, один порыв.
И сорвался с места.
Побежал вдоль берега – туда, к старой лодочной станции. Бежал и оглядывался, и мяукал – громко, требовательно. Я никогда раньше не слышала его голоса. За все эти месяцы – ни разу. А теперь – звал. Кого-то звал.
Я бросила пакет и побежала следом.
Кот мчался по гравийной дорожке, чёрная молния в солнечном свете. Обогнул станцию, свернул к дальнему причалу. И там – замер.
Я догнала его, запыхавшись.
И увидела.
Человек. Немолодой мужчина в военной форме – выцветшей, не новой, но всё ещё узнаваемой. Седой ёжик волос, прямая спина – хотя видно, что даётся это усилием. Глубокие морщины у глаз. Он шёл по дорожке, опираясь на трость, и хромал на левую ногу.
Кот сидел перед ним.
Мужчина остановился. Смотрел на кота сверху вниз. Лицо – неподвижное, как маска. А потом – я увидела, как дрогнули губы.
– Чёрный, – сказал он хрипло. – Господи. Чёрный.
Кот поднялся на задние лапы, упёрся передними в его ногу. И замурчал – так громко, что я услышала с пяти метров.
Мужчина опустился на одно колено – тяжело, с гримасой боли. Протянул руку. Пальцы коснулись чёрной шерсти, рваного уха.
– Ты ждал, – сказал он. – Ты меня ждал.
Голос сломался. Он прижал кота к груди, уткнулся лицом в чёрную шерсть. Плечи дрогнули – раз, другой.
Я стояла как вкопанная. В горле стоял ком. Глаза защипало – от ветра, наверное. От ветра.
***
Его звали Сергей.
Это я узнала позже – через полчаса, когда он отпустил кота и смог говорить. Мы сидели на скамейке у воды, кот лежал у его ног и мурчал, не переставая.
– Восемь лет назад, – говорил Сергей. – Я тогда служил здесь. Гарнизон за городом, но я часто приходил сюда, к реке. Там было тихо. Спокойно. Как-то раз нашёл его – маленького, раненого. Может собака покусала. Выходил, начал подкармливать. Каждый вечер приходил сюда, он меня уже ждал. Год целый.
Он замолчал. Потом продолжил:
– А потом – перевод. Срочный, не откажешься. Я уехал. Думал – кот найдёт себе другое место, других людей. Коты ведь так устроены, да?
– Не все, – сказала я.
Он посмотрел на меня – внимательно, цепко. Глаза серые, как река.
– Не все, – согласился он. – Этот – не такой.
– Семь лет, – сказала я. – Он ждал вас семь лет.
Сергей кивнул. Лицо потемнело.
– Я не знал. Коты столько не живут на улице. Тем более – здесь, на севере. Морозы, голод, собаки. Я был уверен – его давно нет.
– А сами – почему вернулись?
Он помолчал. Потёр колено над тростью.
– Комиссовали. Нога. Осколок, старая история. Думал – поеду куда-нибудь на юг, к морю. А приехал – сюда. Сам не понимаю почему. Просто – потянуло. Как будто что-то осталось. Что-то недоделанное. Недосказанное.
Он наклонился, почесал кота за ухом. Черныш зажмурился от удовольствия.
– Оказывается – он остался. Ждал.
Мы помолчали. Река плескалась о берег. Солнце садилось, красило воду в розовое.
– Меня Татьяна зовут, – сказала я. – Я его кормила. Последние месяцы.
– Спасибо.
Одно слово – а столько в нём всего. Благодарность, удивление, что-то ещё, чему я не знала названия.
– Он не шёл ни к кому, – сказала я. – Ел и возвращался на место. Всегда. В любую погоду.
– Верный, – сказал Сергей. – Всегда был верный. Я звал его Чёрный – потому что чёрный, ничего умнее не придумал.
– Я звала Черныш.
Он усмехнулся. Первый раз за весь разговор – что-то похожее на улыбку.
– Почти угадала.
***
Мы просидели на скамейке до темноты.
Сергей рассказывал – скупо, обрывками. Служба, переводы, горячие точки. Ранение, госпиталь, долгая реабилитация. Жена ушла, пока лежал на койке, – не выдержала ожидания. Детей не было. Квартира в чужом городе, чужие стены, чужая жизнь.
– Думал – всё, конец, – сказал он. – Доживать осталось. А тут – он. Ждал. Семь лет ждал.
Голос дрогнул.
– Может, не зря всё это было. Раз он – дождался.
Я смотрела на реку. На тёмную воду, на огоньки фонарей вдоль набережной. На чёрного кота, который лежал у ног хозяина и мурчал так, что дрожала скамейка.
– Может, – сказала я. – Может, не зря.
Он повернулся ко мне.
– Вы каждый день приходили?
– Почти.
– Почему?
Я пожала плечами. Ответ был слишком большой для слов. Потому что одиноко. Потому что он ждал, а я – нет. Потому что рядом с ним я чувствовала что-то, чего не чувствовала много лет. Надежду, может быть. Или смысл. Или просто – что я не одна.
– Не знаю, – сказала я. – Так вышло.
Он кивнул. Не стал допытываться. Хороший знак – человек, который не лезет в душу.
– Я остановился в гостинице, – сказал он. – Но буду искать квартиру. Хочу остаться. Здесь.
– Здесь холодно.
– Привык.
– И скучно.
– Уже нет.
Он посмотрел на кота. Потом – на меня. Серые глаза в сумерках казались почти чёрными.
– Можно – я ещё приду? Завтра? Сюда?
– Это набережная. Общественное место.
– Я не про набережную.
Сердце стукнуло – громко, неожиданно. Я отвернулась, чтобы он не видел моё лицо.
– Можно, – сказала я реке. – Приходите.
***
Он пришёл на следующий день. И через день. И ещё через день.
Мы гуляли по набережной – медленно, подстраиваясь под его хромоту. Черныш шёл рядом, не убегая, не отставая. Иногда садился и смотрел на нас, как будто проверял – мы ещё здесь? Не уйдём?
Мы не уходили.
В конце июля я пригласила их к себе – обоих. Просто на чай, сказала себе. Ничего такого. Человеку негде жить по-человечески, гостиница – это не дом. А кот – ему бы отдохнуть от улицы.
Черныш вошёл в квартиру первым. Обнюхал углы, проверил все комнаты – методично, по-хозяйски. Потом запрыгнул на подоконник и уставился в окно. Туда, где за стеклом виднелась река.
– Привычка, – сказал Сергей. – Смотреть. Ждать.
– Теперь-то чего ждать?
– Может, просто нравится. Смотреть.
Мы пили чай на кухне. Я испекла шарлотку – первый раз за пять лет. Руки помнили, как это делается, хотя голова сомневалась. Сергей ел и хвалил. Искренне ли – не знаю. Но мне было приятно.
– У вас тихо, – сказал он, оглядывая кухню. – Спокойно.
– Пусто, – поправила я.
– Это разное.
Он отставил чашку.
– Я тоже долго жил в пустоте. Думал – привык. А потом понял – не привык. Просто перестал замечать.
– Когда поняли?
– Когда увидел его. Там, на набережной. Он ждал – и я понял, что тоже ждал. Только не знал – чего.
Он замолчал. Я не торопила.
– Может, этого, – сказал он наконец. – Места, куда хочется вернуться. Кого-то, кто ждёт.
Я смотрела в свою чашку. Чай остыл.
– Мне пятьдесят два, – сказал Сергей. – Нога больная, характер тяжёлый. Имущества – чемодан и пенсия. Не бог весть что.
– К чему вы это?
– К тому, что – если вам нужен кто-то, кто будет рядом. Не жених и не муж. Просто – рядом. Я мог бы.
Сердце стучало так громко, что я боялась – он услышит.
– Я не умею быть рядом, – сказала я. – Разучилась. Или не умела никогда.
– Я тоже. Но кот – научил.
Он улыбнулся. Первый раз – по-настоящему. Морщины у глаз собрались лучиками, лицо стало мягче, моложе.
– Он семь лет ждал, – сказал Сергей. – Не ушёл, не сдался. Если он смог – может, и мы сможем?
Я не ответила. Не смогла.
Но когда он уходил – взяла его за руку. На секунду. Просто чтобы он знал – услышала. Поняла.
И подумаю.
***
Он снял квартиру в соседнем доме. Через двор от моего подъезда.
Черныш жил теперь со мной – так как-то само получилось. Сергей приходил каждый день, а кот оставался. Сначала – потому что у Сергея не было миски. Потом – потому что у меня был подоконник с видом на реку. Потом – просто потому что так было правильно.
Он больше не выходил на набережную. Хватало окна.
Сидел часами, смотрел на воду. Но теперь – не ждал. Просто смотрел. Разница была – я видела её в каждом повороте головы, в каждом сонном прищуре жёлтых глаз. Раньше он смотрел вдаль, искал. Теперь – просто наслаждался видом.
Дождался.
Сергей научился печь блины – кривые, подгоревшие, но съедобные. Я научилась смеяться – не помню, когда разучилась, но вот заново учусь. Мы гуляли по набережной, сидели в маленьком кафе у реки, где пахло кофе и пирогами. Говорили обо всём и ни о чём. Молчали вместе – и это было не тяжёлое молчание одиночества, а лёгкое, тёплое, как старый плед.
В августе он подарил мне шарф. Зелёный, под цвет глаз, сказал. Я не знала, что у меня глаза зелёные, – всю жизнь думала, что серые.
– Серые – это от неба, – сказал он. – А на самом деле – зелёные. Просто небо здесь такое.
Я повязала шарф поверх серого пальто. Он смотрел на меня и улыбался.
– Красиво, – сказал он. – Идёт.
Черныш на подоконнике мяукнул – одобрительно, как мне показалось.
***
Осень пришла рано – в середине сентября ударили первые заморозки. Река потемнела, затянулась туманом по утрам. На набережной снова стало пусто – только ветер, только серые волны, только редкие рыбаки.
Но я больше не ходила туда одна.
Мы шли втроём – я, Сергей и Черныш. Кот теперь выходил с нами – ненадолго, только до конца набережной и обратно. Не убегал, не терялся. Шёл рядом, останавливался, когда мы останавливались.
У третьего фонаря – того самого – Сергей всегда замедлял шаг. Смотрел на место, где кот сидел семь лет. Молча. Я не спрашивала о чём он думает. И так понятно.
– Спасибо, – сказал он однажды. – Коту. И тебе.
– За что?
– За то, что ждали.
Я хотела сказать – я не ждала, я просто кормила кота. Но это была бы неправда. Где-то глубоко, там, куда я старалась не заглядывать, – ждала. Сама не зная кого. Сама не зная чего.
И дождалась.
***
Сейчас ноябрь. За окном – первый снег, река ещё не замёрзла, но скоро.
Черныш лежит на своём подоконнике и смотрит на улицу. Следит, чтобы все были на месте. Река – там. Фонари – горят. Снег – падает.
Всё как надо.
Сергей в соседней комнате – читает, или дремлет, или просто сидит в тишине. Мы научились быть рядом, не мешая друг другу. Это оказалось проще, чем я думала. И сложнее. И правильнее.
Я стою у плиты, варю суп. Обычный, куриный, с вермишелью. Сергей любит, когда много укропа. Черныш предпочитает просто курицу, без излишеств.
Счастье – если это оно – оказалось тихим. Незаметным. Без фанфар и фейерверков. Оно пришло на мягких лапах, как кот. Село рядом и замурчало. И осталось.
Иногда я думаю о том, как странно сложилось.
Если бы не прогулки у реки. Если бы не кот. Если бы я не остановилась, не начала кормить, не стала приходить каждый день. Если бы Сергей не вернулся – именно сюда, именно в этот город, именно к этой реке.
Слишком много «если». Слишком много совпадений.
Или – не совпадений.
Может, кот знал. Может, чувствовал – то, чего не чувствуем мы, люди, со своими умными головами и слепыми сердцами. Знал, что нужно ждать. Что ожидание – не пустое. Что в конце – будет встреча.
А я – я просто оказалась рядом. В нужное время, в нужном месте. И тоже – дождалась.
***
Вечером, перед сном, я подхожу к окну.
Черныш спит на подоконнике, свернувшись калачиком. Чёрная шерсть, рваное ухо, мерное дыхание. За окном – река, фонари, падающий снег.
Сергей подходит сзади, обнимает за плечи. Молчит. Мы стоим и смотрим вместе – на город, на реку, на кота, который наконец-то спит спокойно.
– О чём думаешь? – спрашивает он.
– О том, что он знал, – говорю я. – Знал, кого нужно дождаться.
– Кого? Меня?
– Не только.
Он не спрашивает больше. Умный человек. Понимает без слов.
Кот знал нас обоих. Знал, что мы придём. Что встретимся. Что найдём друг друга. Он ждал – и мы пришли.
Все, кому нужно было.
За окном гаснут последние фонари. Город засыпает. Река шумит тихо. Черныш мурчит во сне.
И я думаю – может, не только коты умеют ждать.
Может, и мы можем научиться.
Ждать. Верить. Не сдаваться.
И однажды – дождаться.
***
Иногда животные – не случайные спутники.
Они – хранители чьего-то возвращения.
А вы встречали тех, кто умеет ждать по-настоящему? Напишите в комментариях. И подписывайтесь – здесь истории о верности, любви и негромком счастье.