Вчера я ходила на кладбище. Наше деревенское кладбище небольшое – с десяток рядов покосившихся оград, выцветшие пластиковые цветы на могилах, кое-где свежие холмики с венками. Солнце пробивалось сквозь облака, птицы пели в ветвях старых берёз. Я шла между могил, читала фамилии на табличках, вспоминала лица. Вот тётя Клава, что пекла лучшие пироги на всю деревню. Вот дед Семён, что рассказывал страшные сказки детям. Память оживала с каждым шагом.
И вдруг я остановилась.
Могила без ограды. Покосившийся крест из двух ржавых труб, сваренных кое-как, небрежно. Холм зарос бурьяном так густо, что едва виднелся под высокой травой. Ни цветов, ни табличек, ни даже камня с именем. Даже среди других заброшенных могил, которых на нашем кладбище немало, эта выглядела особенно сиротливо. Как будто человек, лежащий здесь под землёй, никогда и не был никому нужен. Ни при жизни, ни после смерти.
Что-то кольнуло в груди. Я стояла и смотрела на этот холм, и почему-то не могла уйти.
***
Вечером я не могла забыть этот заросший холм. Образ покосившегося креста стоял перед глазами. Во дворе встретила тётю Веру, нашу старенькую соседку. Ей семьдесят два года, она помнит всех и всё в нашей деревне.
– Тётя Вера, – спросила я, – а чья могила на кладбище у дальней березы? Без ограды, крест из труб?
Она вздохнула. Потёрла морщинистыми пальцами переносицу, прищурилась.
– Так это Степашка, – сказала тихо. – Бедолага.
– А кто он был?
Тётя Вера помолчала. Посмотрела на небо, где уже темнело. Потом кивнула в сторону своего дома.
– Пойдём ко мне, расскажу. История долгая. И страшная. И светлая одновременно.
Мы сели за стол на её кухне. Тётя Вера достала старый чайник, налила нам обеим в потрескавшиеся чашки. Села напротив, вздохнула снова.
– Степашка правда был бедолагой, – начала она медленно. – С самого рождения. Мать его, Анька, пила как не в себя. Лицо опухшее, глаза мутные. Когда поняла что беременная, к знахарке сбегала, в соседнее село. Та ей отвар какой-то дала, чтоб выкидыш случился. Намешала трав ядовитых, велела выпить всё разом. Только не помогло. Степашка выжил.
Бабка Маргарита, мать Аньки, старая была, добрая. Она потом рассказывала, когда Степашку на руки взяла: "Эх, горемычный, лучше бы ты помер. Что тебя в этой жизни ждёт?" И это, понимаешь, были самые добрые слова, что он слышал в детстве. Самые ласковые.
***
Степашке было четыре года, когда всё случилось. Отец Михаил пришёл пьяный, как обычно. Широкие плечи, грубое лицо красное от злости. Анька что-то не так сказала. Или не то приготовила. Или просто попалась под руку. Михаил схватил топор, замахнулся.
Степашка испугался. Закричал. Михаил развернулся, кинул топор в сына.
От виска до самого подбородка – сплошной шрам потом был. Один глаз прищуренный навсегда, лицо перекошенное, будто половину размазали и заново слепили. Стал он уродом. Люди отворачивались когда на него смотрели.
Михаила посадили. Дали большой срок. Он через год в тюрьме помер – другие зэки прирезали в драке за что-то. Может за сигареты, может просто так. Анька плакала неделю, потом утешилась. Через месяц притащила нового сожителя, Гришку. Небритый, грязный, от него водкой несло за версту.
Тот пинал забинтованного Степашку ногой, когда парнишка путался под ногами: "Щенок, пойди погуляй. Че тут стоишь?" Анька ржала и тянулась к бутылке на столе. Ей было всё равно. Наверное, ей всегда было всё равно.
***
Степашка выживал как мог. Когда нечего было есть неделями – а это часто случалось, потому что все деньги уходили на водку – он таскал картошку с чужих огородов. Морковь. Что попадётся. Люди знали, видели, но не ловили. Может жалели. А может просто не хотели связываться с таким.
Бабка Маргарита иногда кормила. Прятала от дочери кусок хлеба с маслом, картошку с солью. Звала Степашку к себе, сажала за стол. Гладила по голове, вздыхала. Она старая была, слабая, сама еле концы с концами сводила. Но старалась как могла.
Померла бабка когда Степашке одиннадцать стукнуло. Он неделю не выходил из дома. Сидел в углу, смотрел в стену. Единственный человек, кто его любил, ушёл. Остался совсем один.
Выжил когда с ним брезговали даже такие же оборванцы, дети алкоголиков и бедняков. Они играли во дворах, а Степашку не звали. Стоял в стороне, смотрел исподлобья. Глаза злые, кулаки сжатые. Стал диким, нелюдимым.
Выжил когда в двенадцать лет начал допивать за матерью и Гришкой остатки из бутылок. Блевал потом сутками, голова раскалывалась. Но пил снова. Обещал себе: у меня будет по-другому. Когда вырасту, не буду так жить. Но знал уже тогда – вряд ли получится.
***
Школу он кое-как окончил. Восемь классов. Учителя грозили: не будешь учиться – помрёшь в тюрьме как отец. Он ходил редко, сидел на задней парте, молчал. Никто не дружил с ним. Но как-то доучился, получил справку. По некоторым предметам два года в одном классе просидел – не мог сдать экзамены.
Но в семнадцать лет случилось что-то новое. Он увидел Ольгу.
Рыжая. Зелёные глаза. Смеялась звонко, ходила легко. Обычная деревенская девчонка, ничего особенного. Но Степашка влюбился. Все знали. Он смотрел на неё часами. Стоял у забора, ждал когда она пройдёт мимо.
Только подойти не мог. Слова сказать не мог. Злобно так зыркал на неё глазами – любя и ненавидя одновременно. Любя – потому что она была светом. Ненавидя – потому что этот свет не для него. Никогда не будет для него.
Ускорял шаг когда встречал её, чтобы пройти мимо быстрее. Сжимал кулаки. Уходил домой, садился на лавочку, смотрел в никуда.
***
Ольга вышла замуж за Петра. Красавец местный, крепкий парень, добрый. Деревня пила и гуляла три дня. Музыка гремела, люди кричали, смеялись, плясали. Жизнь била ключом там, за оградами домов, на улице, в клубе.
Степашка сидел у своего дома на лавочке. Слушал эту музыку, эти крики, этот смех. Понимал – он никогда не будет там. Никогда не будет частью этого. Он всегда будет здесь, на этой лавочке, один. Уродливый. Ненужный.
На третий день свадьбы он пошёл в сарай. Нашёл верёвку. Накинул на балку. Сделал петлю. Влез на ящик. Надел петлю на шею.
Верёвка оборвалась. Старая была, сгнившая. Он упал на пол, ударился спиной. Кашлял, хватал ртом воздух, руки дрожали. Лежал на холодных досках, смотрел в потолок.
Как будто даже смерть брезговала им.
Встал. Вышел из сарая. Сел обратно на лавочку. Сидел до утра.
***
Настали девяностые. Тяжёлые годы пришли в деревню. Завод закрылся. Работы не было. Люди уезжали в города, искали лучшей жизни. Кто остался – спился окончательно, на наркоту подсел или помер от болезней и голода.
Школа закрылась. Здание стояло пустое, окна выбитые.
Анька замёрзла пьяная в сугробе. Январская ночь была, мороз крепкий. Вышла из дома пьяная, упала на дороге, заснула. Не проснулась. Прямо как потом чуть не замёрз сам Степашка.
Гришка исчез куда-то. Может уехал, может помер. Никто не знал, никому не было дело.
Степашке было двадцать три года. Он остался совсем один в старом доме. Доски скрипели, крыша текла, печка дымила. Но это был его дом. Единственное что у него было.
***
Степашка устроился сторожем на районный завод. Не на тот что закрылся, а на другой, маленький, еле работающий. Взяли его со злорадством. Начальник сказал: "С такой рожей любой вор испугается. Ты как пугало будешь".
Степашка молчал. Взял работу. Дежурил ночами в холодной будке, ходил по территории с фонарём. Получал мало, но хоть что-то.
Пил он в одиночку. Хотя обещал себе не пить. Обещал – но не смог. Покупал самую дешёвую водку, пил дома, сидя за столом. Смотрел в стену. Думал о жизни, которая прошла мимо. О детстве которого не было. О любви которая не случилась. О смерти которая не приняла.
Одиночества не чувствовал. Он всегда один и был. С самого рождения. Привык.
Так уныло и дошёл бы он до своего могильного холмика. Никто бы не заметил. Закопали бы, забыли.
Но случилось чудо.
***
Поздняя осень три года назад. Степашке было тридцать пять. Он напился после работы. Шёл домой по тёмной дороге, ноги заплетались. Споткнулся, упал. Лёг прямо на дороге, решил отдохнуть минутку. Заснул.
Шёл мокрый снег. Ветер холодный. Температура опускалась. Мог замёрзнуть – как мать когда-то. Повторить её путь до конца.
Проснулся от того что кто-то лижет лицо. Шершавый язык, горячее дыхание. Открыл один глаз – в сантиметре от лица страшная одноглазая одноухая собачья морда. Вся в шрамах, ухо оборванное, глазница пустая.
Пёс схватил его за ворот куртки зубами. Потянул. Рычал, тянул изо всех сил.
Степашка встал. Закачался, но устоял на ногах. Пёс отпустил ворот, побежал вперёд. Обернулся, залаял. Побежал дальше.
Степашка шатаясь пошёл за ним. Дошёл до своего дома. Открыл дверь, вошёл. Пёс увязался следом, зашёл в дом как свой.
Степашка сел на пол, прислонился к стене. Пёс сел рядом, смотрел одним глазом.
– Тебе пожрать, наверное, – пробормотал Степашка.
Встал, покачиваясь. Посмотрел в холодильник – пусто. В шкафу – тоже ничего. Кинул на пол старое рваное одеяло.
– Лежи тут.
Надел куртку обратно. Пошёл к Катерине-самогонщице. Она жила недалеко, торговала самогоном и чем придётся.
Постучал в дверь.
– Костей каких дай, – попросил он когда она открыла. – Или объедков.
Катерина вытаращила глаза. Потом шепнула соседке, что стояла рядом: "И этот допился. Совсем крышу снесло".
Но дала. Кости куриные, обрезки сала, корки хлеба. Степашка взял, пошёл домой.
***
Пёс ел жадно, быстро. Глотал куски целиком. Был голодный, истощённый. Доел, облизался. Подошёл к Степашке. Лизнул руку.
Степашка замер. Дыхание перехватило, будто воздух кончился. Он вытаращился на место где коснулся язык. На свою руку, грязную, в мозолях.
До этого момента самое доброе что он слышал в жизни – слова бабки: "Эх, горемычный, лучше б ты помер". Самое ласковое прикосновение – её рука на голове, давно, в детстве.
А тут пёс лизнул его руку. Просто так. Благодарно. По-доброму.
Медленно, грубо, неумело Степашка поднял руку. Положил её на обезображенную голову пса. Погладил. Пальцы дрожали.
Пёс прижался к ноге, лёг рядом. Вздохнул тяжело.
Так притулились друг к другу два одиноких, уродливых, никому не нужных существа. И стало им обоим теплее. Впервые за много лет стало теплее.
***
Впервые в жизни кто-то ждал Степашку дома. Впервые хотелось спешить туда, в этот холодный покосившийся дом. Раньше он приходил и сразу пил. Теперь первым делом кормил пса.
Покупал у Катерины объедки, кости, остатки еды. Платил копейки. Катерина сначала хмурилась, потом привыкла. Иногда даже добавляла что-то от себя – кусок мяса, кашу.
Степашка был счастлив когда открывал дверь. Пёс бросался навстречу, лаял радостно, прыгал. Один глаз сверкал, хвост мотался из стороны в сторону. Такой же уродливый, такой же искалеченный. Но любящий.
Водку Степашка брал реже. Раньше пил каждый день, теперь раз в неделю, может реже. Появилась причина не пить. Появилась причина жить.
Стал готовить. Раньше ел хлеб с маслом, консервы. Теперь варил кашу, картошку. Ел сам, делился с псом. Сидели вместе на полу, из одной миски почти.
Назвал его Одноухий. Просто. Прямо. Пёс откликался, вилял хвостом.
***
В деревне посмеивались. "Два урода нашли друг друга", – говорили. "Теперь Степашка совсем спятил, с псом разговаривает".
Но постепенно стали замечать другое. Глаза Степашкины, которые всегда были только злыми, исподлобья, – они могли быть другими. Могли быть ласковыми когда он смотрел на пса. Добрыми. Почти человеческими.
На улице он теперь здоровался первым. Раньше молчал, проходил мимо. Теперь кивал, говорил "Здорово". Не улыбался – не умел. Но и не злился.
Он думал каждый день: теперь его ждут дома. Он кому-то нужен. Кто-то зависит от него. Кто-то любит его просто так, не за что-то. Любит уродливого, искалеченного, ненужного Степашку.
Сделал Одноухому будку во дворе. Сколотил из досок, утеплил старыми тряпками. Посадил на цепь – не из жестокости, а чтобы не убежал. Боялся потерять.
Пёс охранял дом. Лаял на чужих. Хотя брать в доме Степашки было абсолютно нечего. Но лаял, защищал. Это был его дом теперь. Его хозяин.
И было им хорошо. Степашке – уродливому, одинокому, пьющему. И псу – одноглазому, одноухому, побитому жизнью.
Почти три года им было хорошо.
***
Три месяца назад Одноухий пропал. Сорвался с цепи. Степашка пришёл с работы – будка пустая, цепь болтается. Звал, искал. Ходил по деревне, спрашивал – не видели ли пса?
Никто не видел.
Степашка подолгу стоял у забора вечерами. Всматривался вдаль, в темноту. Ждал. Многие это видели. Говорили – жалко мужика. Впервые о Степашке кто-то сказал – жалко.
Через два дня мужики пришли. Трое. Несли что-то на старом одеяле. Положили у крыльца.
Степашка вышел. Посмотрел.
Одноухий. Живой, но еле дышащий. Перебитые ноги. Глаз закрыт.
– Это Васька с компанией, – сказал один из мужиков тихо. – Мы видели. Мы прогнали, но поздно уже было.
Васька. Местный наркоман, психопат. Двадцать восемь лет, худой, нервный, зубы гнилые. Бил всех подряд когда ломка начиналась. Собак, кошек, людей даже. Милиция не трогала – отец его был когда-то важным человеком.
Степашка опустился на колени рядом с псом. Медленно, осторожно обнял его. Прижал к груди.
Одноухий слабо лизнул его в нос. Скулил тихо.
– Пойдём выпьем что ли? – растерянно сказал один из мужиков другим. Не знали что делать, что говорить. Ушли быстро.
Степашка сидел на коленях, обнимал пса. Слёз не было. Он не умел плакать. Но что-то ломалось внутри, в груди, где-то глубоко.
Потом поднялся. Осторожно понёс Одноухого в дом. Положил на свою кровать. Укрыл одеялом. Сел рядом, гладил по голове.
***
Вечером пришла Катерина. Принесла миску каши, банку тушёнки.
– Я это вот сварила вам, – сказала она. Голос дрожал. – Покормите его. Может выживет.
Степашка хотел заплатить. Полез в карман, достал мятые купюры.
– Убери ты свои деньги, – отмахнулась Катерина. Помолчала. – Прости нас, Степашка. Всех прости.
Ушла быстро.
Степашка кормил Одноухого с ложки. Пёс ел слабо, давился. Но ел. Глотал, облизывался. Смотрел одним глазом благодарно.
Пёс выжил. Через неделю уже мог приподнять голову. Через две – пил воду сам. Через месяц – ел из миски.
Но ходить больше не мог. Задние ноги не работали. Только ползал, подтягиваясь передними. Тащил за собой бесполезные задние.
Степашка носил его во двор. Сидел рядом, пока тот делал дела. Потом заносил обратно. Не жаловался. Не злился. Просто делал что надо.
***
Две недели назад Степашка взял тяжёлую палку из сарая. Длинную, толстую. Сказал Одноухому: "Я вернусь". Пёс скулил, смотрел вслед.
Степашка пошёл туда где обычно гулял Васька со своей компанией. К старому заводу, на пустырь.
Разное говорили потом. Кто-то – что он хотел просто попугать. Чтобы больше не трогали собак, людей. Кто-то – что хотел ноги переломать, как Васька сделал с Одноухим. Око за око.
А может просто хотел поговорить. Спросить – за что? Что пёс плохого сделал?
Через два дня нашли Степашку на том же пустыре. Лежал на спине, смотрел в небо пустым глазом.
Хватились бы позже. Но Одноухий выл всю ночь. Во весь голос, надрывно. Выл так что вся деревня слышала. Люди не спали, слушали этот вой, и что-то сжималось внутри.
Утром пошли проверить. Заподозрили неладное. Нашли.
Васька к тому времени уже исчез. Бесследно. Может в город уехал, может отец спрятал. Никто не знает. Искали плохо. Не очень хотели найти, если честно.
***
Мужики сколотили гроб из досок. Простой, грубый. Положили Степашку, отнесли на кладбище. Выкопали яму, опустили.
– Да что там похоронили, – махнула рукой одна баба другой. – Закопали на кладбище и всё. Попа даже не звали.
– Кому он нужен был, – согласилась другая.
Дом заколотили досками. Окна, дверь. Забили наглухо. Через год он начал разваливаться. Через три превратился в развалины.
Одноухий исчез в тот же день. Степашку уже закопали, вернулись – а пса нет. Искали по дому, во дворе. Нигде.
Все удивлялись – куда мог деться пёс? Он же не ходячий. Ползал только. Как мог уйти?
Может умер где-то, думали. В канаву упал, в лес уполз. Искали два дня. Не нашли. Забыли.
***
На третий день Катерина пошла на кладбище к могиле своей матери. Несла цветы, хотела убраться, траву выполоть.
Проходя мимо свежего холма, того самого где закопали Степашку, она замерла.
На могильном холмике, на свежей земле, лежал Одноухий. Вытянулся во весь рост, обнимал покалеченными передними лапами землю. Прижимался мордой к холму. Глаз закрыт.
Он был мёртв. Холодный уже, застывший.
Катерина стояла, смотрела. Цветы выпали из рук. Потом побежала в деревню, кричала: "Идите! Идите скорее!"
Народ сбежался. Стояли вокруг могилы. Смотрели на Одноухого. Молчали. Кто-то плакал. Кто-то крестился.
– Как он дополз, – шептала Катерина. – Как нашёл могилу? Километр с лишним. Ноги не работают. Как?
– Любовь, – сказала тётя Вера тихо. – Любовь его привела.
***
– Ты там была, видела, – сказала мне тётя Вера сейчас, допивая остывший чай. – Кладбище наше большое. Как он нашёл нужный холм среди всех? Полз, искал. Как он дополз, бедный. Как нашёл.
Тогда, у могилы, собралось человек двадцать. Катерина, мужики, женщины, дети. Я тоже была. Стояли, смотрели на мёртвого пса на могиле мёртвого хозяина. Думали о своём. О жизни. О любви. О том как мы живём.
– Сделайте Степашке крест какой-нибудь, что ли, – сказала Катерина. Голос дрожал. – Что мы хуже собаки? Я заплачу. С меня бутылка и деньги.
– Что мы не люди что ли? – пробормотал кто-то из мужиков.
– А ведь мужик он был неплохой, – сказал другой. – Зла никому не делал. Жил тихо. Никого не трогал.
– Отмучился бедолага, – вздохнула одна из женщин.
Мужики сварили крест. Из двух труб, что были на заводе. Сварили крепко, покрасили чёрной краской. Вкопали в землю.
Одноухого закопали тут же, рядом со Степашкой. В одной могиле. Вместе.
Потом время прошло. Народ разъехался – кто в город, кто дальше. Деревня пустела. Дом Степашкин развалился совсем. Могила заросла бурьяном, крест покосился, ржавчина пошла.
Все забыли. Кроме тех кто видел Одноухого на могиле. Те не забудут никогда.
***
Тётя Вера замолчала. Допила холодный чай. Посмотрела в окно где уже совсем стемнело.
– Вот такая история, – сказала тихо. – Иди домой. Поздно уже.
Я шла через двор к своему дому и думала о Степашке. О псе. О любви которая сильнее смерти.
***
Утром я нарвала букет. Одуванчики жёлтые, синие полевые цветы. Пошла на кладбище.
Было тихо. Звенела природа в этой тишине. Пели птицы в ветвях. Порхали бабочки над травой. Солнце светило ярко. Казалось что смерти нет. Что всё живое, светлое, вечное.
Я стояла у могилы Степашки. Положила цветы на заросший холм. Жёлтые одуванчики ярко смотрелись на зелёной траве.
Почему Господь дал тебе всё это? Почему такая жизнь? Где ты сейчас, Степашка? Как тебе там? Хорошо ли?
Мне казалось – у Степашки сейчас всё хорошо. Он там где нет боли, где не нужно прятаться, где не смотрят с брезгливостью. Где его любят просто так. Где рядом с ним Одноухий, и они снова вместе.
Будь в жизни у него чуть больше любви, всё было бы по-другому. Будь рядом люди которые увидели бы в нём не урода, а человека. Всё могло быть иначе.
Как же важна любовь. Как необходима. Если даже любовь собаки, простая, бескорыстная, преданная, сумела осветить и согреть жизнь несчастного одинокого парня, что могла бы сделать любовь человеческая? Настоящая, сильная, без условий?
Да, любовь творит чудеса. А отсутствие её убивает всё живое. Медленно, день за днём, год за годом.
И почему умел любить тот же уродливый пёс Одноухий? Искалеченный, изгой, выброшенный. А мы, люди, часто не умеем любить. Проходим мимо чужой боли. Отворачиваемся. Говорим – не моё дело.
Мы же не хуже собак. Правда же?
Я стояла ещё немного. Потом перекрестилась. Развернулась. Пошла домой.
Жёлтые одуванчики остались лежать на могиле. Яркие. Живые. Как маленькая надежда на то что любовь всё-таки существует. И она сильнее всего. Даже сильнее смерти.
Дорогие читатели, спасибо, что дочитали до конца эту непростую историю.
Я понимаю, что рассказ получился тяжёлым. Возможно, слишком откровенным для кого-то. Прошу прощения, если эта история задела за живое или показалась чересчур мрачной. Это был смелый эксперимент - попытка рассказать о том, о чём мы часто молчим. О людях, которых общество отвергает. О любви, которая может прийти откуда не ждёшь. О преданности, которая сильнее смерти.
История Степашки и Одноухого – вымышленная, но, к сожалению, таких судеб в наших деревнях слишком много. Я хотела показать, что даже самый "ненужный" человек достоин любви и памяти.
Если вам откликнулась эта история, если вы хотите обсудить её или поделиться своими мыслями – буду рада видеть вас в моём Telegram-канале https://t.me/+rk4KFN4y97EwYTVi. Там мы можем поговорить о том, что зацепило, что показалось спорным, что заставило задуматься. Мне правда важно ваше мнение.
Подписывайтесь, давайте обсудим эту и другие истории вместе.
С уважением и надеждой на понимание, Ольга Молоткова.
P.S. Мы действительно не хуже собак. Правда.