Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 131
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Разрешите представиться, штабс-капитан Лавр Анатольевич Бушмарин, к вашим услугам! Представляюсь по случаю прибытия в прославленный прифронтовой госпиталь! – прозвучало от двери бодрым, жизнерадостным и нарочито громким голосом.
Полковник Романцов, отвлекшись от срочного рапорта о нехватке бинтов и плазмозамещающих растворов, удивленно поднял глаза. Подобного обращения к себе, от которого так явственно веяло пылью царских плац-парадов, он прежде никогда не слышал. Более того, в голове мгновенно и бессознательно возник образ не кабинета, а светлого зала с паркетом «в ёлочку» и портретом государя-императора в золоченой раме.
Офицер в дверном проеме был высок и строен, даже изящен в современной камуфляжной форме со знаками отличия капитана медицинской службы, хотя, судя по манере изъясняться и общей ауре, ему безоговорочно больше бы подошёл наряд офицера лейб-гусарского или какого-нибудь иного гвардейского полка: кивер с султаном, расшитый шнурами доломан, наброшенный на плечо ментик, кушак, узкие рейтузы и высокие сапоги со звенящими шпорами.
Врач стоял, словно натянутая струна, высокий и стройный, но в его позе чувствовалась не сухая офицерская выправка, а живая, упругая, готовая к немедленному движению энергия. Казалось, он не вошел, а внезапно материализовался здесь, излучая странную, заразительно-бодрую силу, резко контрастирующую с уставшей, приземленной атмосферой кабинета.
Его лицо было оживленным и невероятно выразительным. На смугловатой, загорелой коже играла легкая, чуть игривая улыбка. Но главным, бесспорным акцентом, прямо-таки артистическим жестом и личным гербом, были усы – иссиня-черные, невероятно густые и идеально, даже педантично ухоженные. Они изгибались над верхней губой двумя уверенными, отточенными дугами, придавая лицу одновременно насмешливый, бравурный и удивительно благородный вид. Это были не просто усы, а эмблема, дерзкий и осознанный вызов окружающему хаосу, последний оплот частного, личного шика посреди всеобщего унифицированного утилитаризма.
Из-под темных, широких и чуть иронично приподнятых бровей смотрели яркие, светло-серые, почти стального цвета глаза. В них не было и тени утомления или привычной для фронтовиков замутненной отрешённости – они горели сфокусированным, ясным, почти азартным блеском. Это был взгляд лихого гусара или дуэлянта, который только что вышел из одной схватки и уже всем существом рвется в новую, желая остроты момента. Его тонкие, аристократичные ноздри чуть вздрагивали, словно он ловил знакомый, волнующий запах предстоящего, как это называли в давние времена, «дела» – запах пороха, крови и адреналина, заменивший ароматы бального зала.
Полковник почувствовал, как его собственная тяжелая, копившаяся месяцами усталость на миг отступила перед этой сконцентрированной, динамичной и театральной силой. Он в первую минуту даже растерянно замер, не сумев придумать, как ему корректно ответить на такое витиеватое приветствие. В голове автоматически крутилось что-то вроде «честь имею кланяться», но так, казалось, говорили, когда прощались, а не при первой встрече. К тому же из головы моментально вылетели все строгие требования современного устава о том, как должны представляться младшие офицеры старшим, поэтому Олег Иванович, смущенно крякнув, произнес, как обычный гражданский человек:
– Здравствуйте, проходите, пожалуйста, – и он сказал это так мягко и по-домашнему, словно был по-прежнему заведующим тихой поликлиникой в одном из районов Тульской области, а не начальником прифронтового госпиталя.
Молодцеватый мужчина пружинисто, сделав несколько легких движений подошел, без лишней просьбы отодвинул стул и непринужденно уселся, положив ногу на ногу. Затем уставился на начальника прифронтового госпиталя с той самой легкой, располагающей и в то же время оценивающей улыбкой.
– Разрешите представиться более детально, господин полковник, – начал он, и его голос звучал теперь чуть тише, но не менее отчетливо и звонко. – Я хирург, направлен сюда в качестве оперативного подкрепления. В штабе группировки мне стало доподлинно известно, что у вас наблюдается хроническая и вопиющая недостача медперсонала, поэтому я немедленно изъявил желание прибыть именно сюда и помогать вам всецело, по мере сил и возможностей. Коих у меня, не стану лукавить и скромничать, превеликое множество.
«Экий бедовый гусар, – пронеслось в голове у Романцова со смесью раздражения и любопытства. – Этого мне только не хватало в нашей и без того непростой работе. С другой стороны… будет отличной заменой Гардемарину. Правда, тот уже давно пообтесался, остепенился, женой и детишками обзавелся. А ведь раньше тоже был такой же – весь из себя бабник и отчаянный смельчак. Интересно, через сколько месяцев этот сбросит свой театральный флер?»
– У вас сопроводительные документы, надеюсь, при себе? – поинтересовался Романцов, беря себя в руки и возвращаясь к формальностям.
– Разумеется, господин полковник! Как же иначе? – живо отозвался Бушмарин и с изящным жестом, будто подавая визитную карточку, протянул ему темно-синюю папку с бумагами. – Однако, прежде чем вы углубитесь в прочтение всей этой казенной макулатуры, изучение подписей и печатей, позвольте мне кратко, тезисно изложить суть моей персоны, так сказать, для ускорения процесса взаимного познания и избавления вас от бюрократической скуки.
Полковник, уже вовлеченный в эту странную игру, машинально взял папку и, не открывая ее, кивнул.
– Будьте так любезны, – ответил Олег Иванович, окончательно смирившись с ролью и незаметно для себя постаравшись подстроить свою речь под витиеватый, старомодный язык собеседника.
– Моя фамильная сага, господин полковник, – начал Лавр Анатольевич, и в его звонком голосе зазвучали ноты торжественной, почти эпической интонации, – записана не в гербах и не в дворянских родословных книгах, а в пожелтевших медицинских картах, потёртых полевых журналах и на страницах историй болезней. Прадед мой, Иван Кириллович, начинал простым хирургом в сорок первом. Не в тиши госпитальных корпусов, а в грохоте и хаосе первых месяцев Великой Отечественной. Проехал, а вернее – простоял за операционным столом, который трясся на рельсах, – весь путь от Москвы до Берлина в санитарном эшелоне, пройдя путь от рядового военврача до командира военно-санитарного поезда. Он говаривал, что научился накладывать швы в такт стуку колёс.
Бушмарин сделал театральную, но от этого не менее искреннюю паузу, давая полковнику ощутить вес этой семейной легенды.
– Дед, Михаил Иванович, подхватил эстафету. Он уже не в войну, но на службе – служил полевым хирургом в Группе советских войск в ГДР. А после, вернувшись, тридцать лет оперировал в главном военном госпитале страны – имени Бурденко. О нем там до сих пор легенды слагают. Отец, Анатолий Михайлович, – человек уже иного, мирного времени, но семейное знамя опускать не пожелал. Он встретил лихие девяностые в отделении неотложной хирургии Первой Градской, когда счёт шёл на секунды, аппаратура устарела, а лекарств и самого необходимого порой не хватало. Он с горькой иронией называл это «медициной военного времени в якобы мирной Москве». И вы знаете, господин полковник, – Бушмарин вдруг снизил голос до доверительного полушепота, – я думаю, он был счастливее всех нас, потому что его битва была ежедневной, ясной и без политических подоплёк.
Лавр Анатольевич слегка откинул голову, и его взгляд стал отстранённым, будто видел сквозь стены кабинета.
– Что касается моей скромной персоны, то я вырос в Москве. Воздух в нашем доме всегда был пропитан разговорами о медицине – не как о работе, а как о долге, ремесле и единственно возможном образе жизни. Путь мой, поэтому, был предопределён. Сначала – Сеченовский университет, не просто вуз, а альма-матер для нашей семьи. Затем – ординатура в тех же стенах, где начинал отец. После – Первая Градская больница, та самая, суровая и беспощадная школа выживания для молодого хирурга, где тебя учат не бояться ни крови, ни ответственности. Потом я сознательно ушёл на «Скорую помощь». Хотел понять город и его людей в моменте крайней, обнажённой нужды, без больничных стен и предварительных диагнозов. А когда началась нынешняя история… я просто почувствовал зов. Всё, чему меня незримо учили три поколения Бушмариных – стойкость, решимость, умение работать в условиях цейтнота и хаоса – оказалось востребовано здесь, на самой острой грани. Война, господин полковник, – увы, наше самое традиционное и печальное семейное дело. Просто сменились декорации, техника, карты. А суть, ядро – человек, рана, шов, жизнь – осталась прежней. И я здесь именно для этого – спасать наших военнослужащих. В этом весь смысл.
Слушая этот отточенный, как будто заранее заученный, но оттого не менее впечатляющий монолог, Романцов невольно ощутил лёгкий укол зависти. Повезло же человеку родиться в такой семье, с такой ясной линией судьбы, да ещё в сердце Москвы. Но следом возникло и острое недоумение. С такими-то корнями, образованием и, несомненно, связями он мог бы сделать блестящую карьеру в любом столичном центре, оперировать VIP-пациентов или уехать за границу.
Зачем же, чёрт возьми, добровольно тащиться в этот прифронтовой ад, в грязь, кровь и постоянную опасность? Мысль о том, что это какая-то нелепая шутка или мистификация, на мгновение мелькнула у полковника. Может, этот франт – вовсе не хирург, а артист из ансамбля, загримированный под врача? Но, бегло просмотрев документы в синей папке – дипломы, сертификаты, приказ о назначении, – Романцов убедился: перед ним действительно высококлассный специалист с безупречным, хотя и несколько театрально поданным, послужным списком.
Ощущение некой искусственности, игры, однако, не покидало. Слишком уж картинный был образ. «Но, с другой стороны, – сказал себе мысленно Олег Иванович, – какого лешего я привередничаю? Руки у него, судя по всему, золотые, а горящих глаз и желания работать у нас тут днём с огнём не сыщешь. Лишь бы работал хорошо, а играть в гусара пусть играет – это даже настроение поднимает».
– Что ж, Лавр Анатольевич, история вашей семьи внушает уважение, – произнёс полковник, закрывая папку.
– Разумеется. Теперь о суровой действительности. Будьте любезны, соблаговолите ввести меня в курс обстановки, – сказал Бушмарин, пряча улыбку в своих шикарных усах. Его тонкие ноздри вновь чуть вздрогнули.
– Обстановка у нас, капитан, аховая, – вздохнул Романцов, снова ощущая всю тяжесть реальности. – Штатное расписание в плачевном состоянии. Заведующий хирургическим отделением, майор Соболев, наш лучший и опытнейший хирург, сейчас находится вместе со своей гражданской женой в отпуске. Она, кстати, у нас тоже работает хирургом, и их отъезд – двойная потеря. Есть ещё один толковый специалист, капитан Денис Жигунов. Но он, как бы это сказать… – полковник замешкался, не желая выносить сор из избы и посвящать новичка во все внутренние проблемы, –временно отстранён от несения службы по решению…