Я скомкала приговор и сунула его в карман. В груди стоял тяжелый ком, который мешал дышать. Три года условно. Вот во сколько суд оценил жизнь моего Вити и два миллиона рублей, которые мы копили пятнадцать лет. Я вышла из здания суда на серую, продуваемую ветрами улицу. Люди бежали мимо, уткнувшись в воротники, машины обдавали грязью, а я стояла и смотрела на свое отражение в витрине. Уставшая женщина с потухшими глазами. В кармане, рядом с приговором, лежал футляр от очков — всё, что осталось у меня от мужа. Этот потертый кожаный чехол стал моим талисманом и проклятием, напоминая о дне, когда наша жизнь рухнула.
Все началось с давления. Витю положили в кардиологию, в общую палату. Он звонил, бодрился, говорил, что сосед попался отличный — молодой парень, Паша, помогает разобраться с телефоном, настраивает приложение, чтобы коммуналку оплатить, не вставая с койки.
А через два дня Вити не стало.
Второй удар случился прямо в больнице, когда ему пришло уведомление: «Баланс счета: 0 рублей». Сердце не выдержало. Паша, тот самый «отличный сосед», просто перевел все наши накопления на сторонние счета, пока Витя спал или доверчиво диктовал ему коды.
Следствие тянулось мучительно долго. Пашу нашли быстро, но денег при нем уже не было. «Потратил», — разводил он руками на допросах, нагло глядя мне в глаза. И вот теперь — условный срок. Гуляй, Паша. Живи.
Я медленно побрела к остановке. И тут увидела его.
Павел стоял у новенькой белой иномарки, припаркованной чуть дальше от суда. Он смеялся, разговаривая с кем-то по телефону. На нем была дорогая куртка, вид цветущий и довольный. Ни тени раскаяния.
Ноги сами понесли меня к нему. Я не знала, что сделаю. Может, просто посмотрю в глаза?
— О, потерпевшая! — Павел заметил меня и даже не подумал скрыть ухмылку. Он сбросил вызов и небрежно прислонился к капоту. — Ну что, мамаша, довольна? Справедливость восторжествовала, а? Я на свободе, а дед твой... ну, земля ему пухом.
— Где деньги, Паша? — тихо спросила я. Голос был хриплым. — Это были деньги на дом. Мы мечтали уехать в деревню.
— Нету денег, — он картинно вывернул пустые карманы. — Испарились. И суд сказал — буду выплачивать с официальной зарплаты. А официальная у меня — ноль. Так что будешь получать по сто рублей в месяц лет двести. Привет передавай мужу.
Он расхохотался. Ему было весело. Он чувствовал себя победителем в этой жизни, где наглость заменяет совесть.
Я достала из кармана футляр от очков. Сжала его в руке так, что кожа скрипнула.
— Ты думаешь, это конец? — Я посмотрела на него прямо, не моргая.
— Конечно конец, — фыркнул он, открывая дверь машины. — Я чист перед законом. Условка — это ерунда. Сейчас поеду в ресторан, отмечу. А ты иди, бабуля, иди.
Он сел в машину, газанул и умчался в поток.
Я осталась стоять на тротуаре. Обида, которая разъедала меня три года, вдруг исчезла. Вместо неё пришла холодная решимость. Я поняла, что надеяться на его совесть глупо. Зло нужно наказывать не истериками, а законом. Тем самым, которым он так кичился.
Вечером я не стала плакать. Я достала папку с документами и нашла номер судебного пристава, занимавшегося взысканием.
— Алло, Дмитрий Иванович? — сказала я в трубку. — Это вдова Виктора. Да, суд прошел. Но у меня есть информация. Я видела, на какой машине уехал должник. И я знаю, где он её паркует.
Следующие полгода превратились в тихую охоту. Я не скандалила, не караулила его у подъезда. Я действовала методично. Гражданский иск был выигран давно, исполнительный лист лежал у приставов, но Паша умело скрывал доходы. Всё имущество было записано на маму, на брата, на кого угодно. Но та белая машина... Я выяснила, что он купил её по доверенности, но страховку оформил на себя, и где-то в документах допустил ошибку, пытаясь получить налоговый вычет. Жадность его и сгубила.
День расплаты настал неожиданно для него, но ожидаемо для меня.
Я узнала через знакомых, что Павел собирается жениться. Богатая невеста, пышная свадьба, выездная регистрация в загородном клубе. Он пускал пыль в глаза новой родне, изображая успешного бизнесмена.
Я приехала туда не одна. Со мной были приставы и наряд полиции.
Церемония была в разгаре. Павел стоял под аркой из цветов, в шикарном костюме, и готовился сказать «да».
— Павел Андреевич! — громкий голос пристава перекрыл музыку.
Гости обернулись. Невеста замерла. Улыбка сползла с лица Павла, когда он увидел людей в форме. А потом он увидел меня. Я стояла чуть поодаль, сжимая в руке футляр от очков.
— Что здесь происходит? — воскликнула будущая теща.
— Происходит опись и изъятие имущества в счет погашения долга, — спокойно пояснил пристав. — Гражданин скрывается от уплаты двух миллионов рублей, похищенных у пенсионера. А также, согласно нашим данным, этот банкет оплачен со счетов, которые он пытался скрыть.
— Это ошибка! — закричал Павел, но голос его дрогнул. — Я всё улажу! Алина, это бред!
— Два миллиона? — Невеста отдернула руку. — Ты сказал, что ты инвестор! А ты... вор? И ты украл у старика?
— Он не просто украл, — громко сказала я, выходя вперед. В толпе нарядных гостей я в своем старом пальто выглядела чужой, но чувствовала себя самой сильной. — Мой муж умер, узнав, что этот человек, которому он доверял, обокрал его.
Тишина накрыла лужайку. Брезгливость — вот что читалось в глазах гостей. Невеста медленно сняла фату и бросила её прямо в лицо Павлу.
— Убирайся, — сказала она тихо. — И часы сними. Они тоже, наверное, на ворованные деньги куплены.
Приставы делали свою работу. Они описывали всё: машину, которую он так неосторожно припарковал у входа, дорогие часы, даже технику. Павел стоял уничтоженный, потерявший и образ успешного человека, и невесту, и свободу маневра. Условный срок при наличии злостного уклонения от выплат мог очень быстро превратиться в реальный.
Я смотрела на него и не чувствовала злорадства. Только огромное, всеобъемлющее облегчение. Справедливость — это не когда возвращаются деньги. Справедливость — это когда с лица подлеца спадает маска.
— Мы арестовываем автомобиль, — сказал пристав, протягивая Павлу протокол. — Ключи.
Он дрожащей рукой отдал ключи. В этот момент наши взгляды встретились. В его глазах больше не было наглости. Там был страх.
Я развернулась и пошла к выходу.
Вечером я приехала на кладбище. Было тихо, только шумели старые березы. Я положила руку на холодный гранит.
— Всё, Витя, — прошептала я. — Он больше никого не обманет.
Я достала из кармана футляр. Покрутила его в руках, чувствуя тепло потертой кожи. Раньше этот предмет вызывал у меня боль. Теперь он был просто памятью. Светлой и спокойной.
Дома я впервые за три года сварила себе настоящий кофе. Аромат наполнил кухню. Я села у окна. Жизнь продолжалась. Денег мне, возможно, вернут не скоро, но сегодня я вернула себе кое-что поважнее — чувство собственного достоинства.
Я убрала футляр в ящик комода. Глубоко, к старым альбомам. Больше не нужно носить его как броню. Война окончена.