Мария Васильевна взяла его за руку.
– Знаешь что, Сёма? – сказала она твёрдо. – А ну их всех, никакой «Инглезины», никакой «Умнички». Будем растить Наташку на своей, отечественной коляске, будем ей сами песни петь. А эти десять тысяч, которых для нас никто не нашёл… Давай лучше на море копить. Пусть маленькое, пусть на неделю, но своё.
И странное дело: после этого разговора в их доме стало как-то просторнее, светлее и тише. Телефон, правда, тоже замолчал. Видимо, их внесли во все мыслимые чёрные списки, как неудачников, как людей неперспективных, как тех, кто может попросить в долг десять тысяч на хлебушек.
Но Семён Прокофьевич и Мария Васильевна на этот счёт не грустили. Они смотрели на спящую дочку и понимали, что настоящее богатство, которое ни у кого не получится у них запросить по списку, у них уже есть. А с остальным они как-нибудь договорятся, без посторонней помощи.
Прошло лет, скажем, семь-восемь. Жизнь у Семёна Прокофьевича и Марии Васильевны, надо сказать, круто переменилась. Наташенька подросла, в школу пошла. А главное – на Семёна Прокофьевича счастье напало. Не в лотерею, боже упаси, а по службе. Вышел он в такие начальники, что зарплата у него стала не просто хорошей, а отличной, даже замечательной. И премии такие, что дух захватывало.
Мария Васильевна тоже на работу вышла, не из нужды, а чтобы, как она говорила, «в тонусе быть и на шляпки свои деньги иметь». И пошло у них дело, как по маслу. Кстати, помог Семен жене утроиться на весьма хорошее место, атк что зарплата у нее тоже была выше среднего, да с премиями.
Купили они, конечно, не сразу, а постепенно, две квартиры. Одну – большую, для себя, с видом, как в кино. Другую поменьше: Наташе на совершеннолетие, либо сдавать. Прикупили и два земельных участка за городом. Один у озера, для шашлыков, другой в сосновом бору, для воздуха.
Жили бы они припеваючи, но нет. Только деньги у человека завелись, как родственники, точно кроты слепые, чуять начинают. Не прошло и полгода, как по новой завертелось.
Первой, разумеется, объявилась мама Семёна Прокофьевича.
– Сёмочка, золотой мой! – голос у неё по телефону был такой сладкий, что ухо щипало. – Я так тобой горжусь, настоящий мужчина, кормилец. Я всем соседкам рассказываю. А знаешь, у тётки твоей, у Клавы, беда. Совсем с жильём вопрос. Съехать с той квартиры приходится, а куда – неизвестно. Ходит, плачет. А у вас ведь вторая квартира пустует? Так, на всякий случай. А ей бы – насовсем. Родная же кровь!
Семён Прокофьевич заёрзал.
– Мам, это… мы с Машей её как инвестицию…
– Какая инвестиция, – перебила мать. – Родственников инвестициями не меряют. Ты подумай: тётя Клава тебе пелёнки когда-то стирала. А ты её на улицу? Совесть есть?
Потом пришла сама тётя Клава. Не с чупа-чупсом на этот раз, а с пирогом. И глаза такие несчастные, будто её уже на улице из-под забора достали.
– Сёмен, племянничек, – вздыхала она. – Я не попрошайка, за квартиру платить готова по рыночной цене. Ну, может, чуть ниже, как родственнику. У меня пенсия, я подрабатываю, а то ведь с жильём катастрофа.
А подруга Марии Васильевны, та самая, с альпийским питанием, теперь стала риелтором. Узнав про пустующую квартиру, примчалась с целой папкой бумаг.
– Маша, это же золотая жила, сейчас рынок на пике. Сдавать надо срочно. Я тебе такого клиента найду – мажора молодого. Он и платить будет как часы, и квартиру не загадит. А родственникам сдавать – это верная головная боль. Они тебе ковёр испортят и молчок. А с мажором – всё официально, по договору. Я, конечно, комиссию возьму, но для тебя – полпроцента, как сестре.
И начали они, эти самые родственники, Семёна Прокофьевича обрабатывать. То мама позвонит, вздохнёт тяжко:
- Ах, тётя Клава опять в слезах
То брат его скажет как бы невзначай:
- Жилищный вопрос, Сёма, родственников портит. Надо помогать, а то потом на тебя же пальцем показывать будут – жадина.
То дядя Миша, тот, что с фотосессиями, скажет:
- Я бы на твоём месте, племяш, проявил широту души. Квартира – это железо и бетон, а родство вечно.
И стал Семён Прокофьевич потихоньку поддаваться. Вроде и понимал умом, что Мария Васильевна и подруга её правы, сдавать выгодней, да и Наташе потом останется. А с другой стороны – в душу лезут: «жадина», «широта души», «родная кровь». Да и тётя Клава, в самом деле, жалкая стала, глаза как у затравленной собаки.
Пришёл он как-то домой с решительным видом.
– Маша, – говорит. – Я думаю, надо тётю Клаву выручать: не сдавать квартиру, а подарить ей. Пусть живёт спокойно до конца дней, мы же не обеднеем.
Мария Васильевна так на него посмотрела, что он чуть не споткнулся о собственные тапки.
– Подарить? – переспросила она тихо. – Даром? Квартиру, за которую мы пять лет ипотеку выгребали? Сёма, ты с ума сошёл?
– Ну не совсем даром, она символически…, – замялся Семён.
– Символически что? Полотенцами из санатория «Урал» расплатится? Нет, Семён, пока я жива – нет.
Тут Семён Прокофьевич, надо сказать, заупрямился. Раз уж он мужик и кормилец, то должен решать. Решил оформить дарственную. Пришёл к нотариусу, тот бумаги разложил и спрашивает:
– А супруга ваша где? Её нотариально заверенное согласие на отчуждение совместно нажитого имущества требуется.
Вот тебе раз, Семён Прокофьевич и не знал. Позвонил Марии Васильевне, стал объяснять. Мол, формальность, подпиши и всё.
– Ни за что, – был железный ответ. – Привези мне деньги за квартиру, всю сумму, на карту или наличными – тогда поговорим. А даром – нет.
Тут, конечно, поднялся в семье шум и гам. Мама Семёна Прокофьевича звонила, кричала в трубку, что Мария Васильевна – жадина, что она семью разваливает. Тётя Клава приходила, рыдала в голос, говорила, что ей жить негде, что она с моста сиганёт. И шептала Семёну на ухо:
- Я же отдам, Сёмочка, я честное слово даю. Получу наследство небольшое – сразу отдам. Да еще и коплю, уже сто тысяч накопила.
И родилась у них новая идея: не дарить, а продать, оформить договор купли-продажи. Но не за настоящие деньги, а так… для вида, чтобы Мария Васильевна согласие дала. А тётя Клава потом, со временем, как получит наследство, так и перечислит. Честно-пречестно.
Принёс Семён Прокофьевич этот договор домой. Цена в нём была смешная, три копейки, но формально – продажа.
– Подписывай, Маша. Всё по закону. А деньги она потом…
– Деньги я должна потом увидеть? – перебила Мария Васильевна. – Семён, я тебе русским языком говорю: пока я эти деньги, все до единой копейки, не увижу на нашей общей карте – ни одной бумажки не подпишу. Ты ей веришь, а я нет. Она тебе десять тысяч на хлеб не дала, а ты ей квартиру в долг отдашь?
Поссорились они тогда сильно. Впервые за много лет. Семён Прокофьевич кричал, что он не мальчик, что он решает, что он устал от этой жадности. Мария Васильевна молча плакала и твердила одно:
- Пока денег не увижу, не отдам.
Ушёл Семён Прокофьевич спать на диван, в гостиную. Лежит, в потолок смотрит, злость в нём кипит. И на жену злится, и на себя, и на всю эту канитель. И тут, в первом часу ночи, зазвонил телефон. Мама.
Голос у неё был слабый, прерывистый.
– Сёмочка, прости, что ночью. Сердце… Что-то нехорошо. Таблетки не помогают. Приезжай, сынок, а? Не хочу одна тут быть. И, если не трудно, захвати чего поесть: буженинки или рыбки солёной. В магазин мне не сходить.
Семён Прокофьевич вскочил, как ошпаренный, про ссору с женой забыл. Мать одна, плохо, надо ехать.
– Сейчас, мама, сейчас, держись.
Накинул куртку, ключи от машины схватил. В прихожей столкнулся с Марией Васильевной, которую тоже звонок разбудил.
– Куда ты? Что случилось?
– Маме плохо, сердце. Еду.
– Сёма, ты взволнован, ночь, темно. Вызови скорую ей, сам не лезь…
– Не учи меня, – рявкнул он, ещё полный обидой. – Она меня зовёт.
И выскочил за дверь.
Мария Васильевна осталась стоять в тишине тёмной прихожей. Потом подошла к окну, видела, как фары его машины выхватывают из темноты асфальт двора и исчезают за поворотом.