Жили на свете муж с женой. Звали их, скажем, Семён Прокофьевич и Мария Васильевна. Жили не то чтобы бедно, но и до мажорного состояния не дотягивали. Работали оба, считали копейку, мечтали о машине импортной да об отпуске не в саду у тёщи, а где-нибудь на тёплом море.
И вот случилось у них счастье – дочь родилась, Наташенькой назвали. Радость, конечно, неописуемая. Семён Прокофьевич на ребёнка смотрит – глаз не может оторвать. А Мария Васильевна, как кормящая мать, вся в заботах: то памперсы, то смесь, то к врачу.
Тут, как на грех, пошло-поехало. Только успели из роддома вернуться, гости – один за другим. И не просто поглядеть, а с полным, так сказать, хозяйственным подходом.
Приходит, например, мама Семёна Прокофьевича, свекровь, значит, Марии Васильевны.
– Ой, родные мои, – говорит, утирая слезу умиления. – Какое счастье-то, внученька! Жизнь теперь налаживайте. А у вас, я гляжу, коляска отечественная. Да на нашей-то улице, да с такой принцессой нельзя, позор, надо «Инглезину». Я уж посмотрела, есть одна, б/у, но шикарная. Всего-то восемьдесят тысяч. Я вам скидку выторгую.
Семён Прокофьевич кашляет:
– Мама, да мы пока бюджет планируем.
– Что планируете? – перебивает свекровь. – Здоровье ребёнка – главнее всего. У этой «Инглезины» амортизация правильная, спинка ортопедическая. Вы что, на здоровье внучки экономить собрались? Я, конечно, помочь готова, но у меня пенсия. Так, на первые пять тысяч скинусь, из последнего.
И смотрит на них таким взглядом, будто они уже почти что детоубийцы. Приходится Семёну Прокофьевичу бормотать:
-Хорошо, мама, мы подумаем.
А сам думает:
-Откуда восемьдесят тысяч брать? Маша не работает, у меня пока премий нет.
На следующий день тётя Клава, сестра мамы Семена приходит:
– Машенька, Семён, поздравляю, – И сразу к сути. – Я тут вам всё продумала. Ребёнку надо развиваться с пелёнок. Есть такой развивающий центр «Умничка», с трёх месяцев берут: там и плавание, и музыка, и английский со словарным запасом, в месяц – сорок тысяч, но я договорилась: как родственнице скидка десять процентов. Вам надо записываться, а то место уйдет.
Мария Васильевна робко:
– Тетя Клава, ей три недели отроду…
– Вот именно, – восклицает тётя Клава. – Не упустите сенситивный период! Я, конечно, внесу вступительный взнос – тысяч десять, не вопрос, остальное ваша забота. Вы же не хотите, чтобы ваша дочь отстала в развитии от ребёнка моей подруги Галки? У них уже с двух месяцев «Умничка».
Вечером супруги сидят, считают.
– Семён, – говорит Мария Васильевна. – Коляска – восемьдесят, центр – сорок в месяц, минус десять. Это уже сто двадцать тысяча наших, чистоганом, а ещё памперсы, врачи, одежда растущая… Да и нам кушать надо.
– А подарки-то какие подарили? – мрачно спрашивает Семён Прокофьевич.
Полезли смотреть. От свекрови – набор советских ещё, видимо, полотенец, жёстких, с бахромой. На одном даже мелкий несмываемый штамп «Гостиница «Урал»». От тёти Клавы – огромная конфета «Чупа-Чупс», явно снятая с ёлки в её офисе, и три пары носков для Семёна Прокофьевича. Носки – муаровые, синтетические, размером с чехол для дивана. На бирке акцизная марка, цена – 99 рублей.
– Зато, – вздыхает Мария Васильевна, – списки ихние… На сотни тысяч. Как указ свыше.
Потом был брат Семёна Прокофьевича, который объяснил, что для безопасности ребёнка нужна няня-охранница с лицензией (его знакомая как раз ищет работу, семьдесят в месяц). Потом – подруга Марии Васильевны, которая продавала «правильное» детское питание из альпийской деревни (только предоплата за полгода). Потом – дядя Миша, который умолял спасти его бизнес, купив сертификат на детскую фотосессию в студии «Ангелочек» (пятьдесят тысяч, но для семьи – сорок пять).
И все просили денег на что-то, свое, раз они такие чудные предложения принесли. И Семен денег давал, обратно не просил.
Деньги из семейного бюджета уплывали, как вода в песок. А родственники и знакомые всё приходили и приходили, с благими намерениями и финансовыми предложениями, ну и привычно просили несколько тысяч.
Как-то раз, после очередного визита мамы Семена, супруги сидели в полной прострации.
– Знаешь, Сёма, – тихо сказала Мария Васильевна. – Меня одна мысль гложет.
– Какая?
–Все они у нас деньги просят, под разными, так сказать, предлогами. А много ли они нам дадут, если нам вдруг, предположим, совсем туго станет?
Семён Прокофьевич посмотрел на полотенца с «Урала», на чупа-чупс, на свои муаровые носки.
– Гипотеза интересная, – сказал он. – Но проверке не подлежит, стыдно просить-то.
– А давай проверим, – оживилась Мария Васильевна, в коме чего-то проснулся дух научного эксперимента. – Не по-настоящему, а так… стратегически. Скажем, что у нас форс-мажор вышел, зарплату тебе задержали. И нам до получки надо десять тысяч на самое необходимое. Молоко детское купить, хлебушка. Не подарить, а в долг на неделю. Ну?
Семён Прокофьевич задумался. Идея была, с одной стороны, низкая. С другой – чертовски любопытная.
– Ладно, – согласился он. – Эксперимент так эксперимент. Только кто звонить будет?
– Ты мужчина, голова семьи, – быстро парировала Мария Васильевна. – Тебе и карты в руки. Начни с мамы своей.
Набрал Семён Прокофьевич номер свекрови. Трубку взяли на пятый гудок.
– Алло, мама, это Семён.
– Сёмочка, родной! Как Наташенька? Не кашляет? А «Инглезину» присмотрели?
– Мама, насчёт коляски… Дело в том, что у нас небольшая заминка, мне на работе зарплату задержали. А у нас продукты и детское питание на исходе. Не могли бы вы нам до получки, дней на пять, десять тысяч одолжить? Как только зарплата придёт, сразу верну.
На том конце провода наступила тишина.
– Семён… – наконец, сказал голос, в котором не осталось ни капли прежней умилённости. – Ты знаешь, у меня сейчас все деньги в облигациях народного займа. Досрочно снять – проценты терять. И зуб лечить надо, золотую коронку. Ой, держись, кто-то в дверь звенит! Перезвоню!
Щёлк. Гудки.
– Что? – спросила Мария Васильевна.
– В облигациях у неё всё. И коронка золотая болит, – кратко доложил Семён Прокофьевич. – Ладно, тётя Клава.
Набрал номер тёти Клавы. Трубку взяли сразу.
– Семён? На «Инглезину» наскребли? А то я вам ещё один вариант развивашек видела, с музыкой…
– Клавдия Петровна, не до колясок. Беда, зарплатный проект в банке глюкнул, деньги не пришли. Десять тысяч до среды надо. Поможете?
Тишина, п – шёпот, полный ужаса и разочарования.
– Боже мой, Семён, у меня же все свободные средства вложены в этот развивающий центр. Я же вам говорила – там такая ликвидность, я сама на мели. Мужу даже не говорю. Ой, извини, у меня Skype-конференция с нутрициологом из Швейцарии начинается. Выкручивайся как-нибудь.
Щёлк.
Дальше было почти одинаково. Брат, мечущийся между «кризисом в секторе частной охраны» и внезапной поездкой в Таиланд. Подруга, у которой «все деньги в обороте альпийского био-турмеша». Дядя Миша, который просто положил трубку, не дослушав.
Кульминацией стал звонок лучшему другу Семёна Прокофьевича, с которым они двадцать лет пенное пили по пятницам. Тот выслушал, тяжело вздохнул и сказал:
– Сёма, старик, я бы с радостью, честное пионерское. Но ты же знаешь, у меня ипотека, ребёнок в вузе, собаку оперировали. Сам на мели. Давай на следующей неделе свяжемся, обсудим твой финансовый менеджмент? Я тебе полезную книжку сброшу.
Вечером супруги сидели за кухонным столом. Эксперимент был завершён. Результаты – налицо, вернее, их полное отсутствие. Ни копейки. Ни одного «держи, брат, не спеши». Только советы, сочувственные вздохи и спешные отбои.
– Ну что, Маша, – сказал Семён Прокофьевич, глядя в пустоту. – Гипотеза подтвердилась. Нас любят ровно настолько, насколько мы можем финансировать их идеи о нашей же жизни.