Дарья Десса. Авторские рассказы
Без права на сон
Судьба – дама с чёрным юмором. Она дала мне тонкие, чуткие пальцы пианистки, а я провожу ими по жилам, набухшим от страха, и ловлю едва уловимый пульс на шее у синеющего подростка. Она поселила во мне душу созерцателя, мечтателя, любителя тишины и толстых книг, а мой мир – это вой сирены, хриплый плач, крики на лестничной клетке и металлический голос диспетчера.
Не знаю, кому на Руси жить легче. Риторика. Но я точно знаю, кто здесь на передовой. Не солдаты, нет. Мы. Врачи и фельдшеры, санитары и водители. «Скорая помощь». Мы въезжаем в самые тёмные углы человеческих драм, когда часы уже пробили роковой час, и надежда – это просто слово из трёх слогов.
Каким бы ни был твой ресурс, сутки в этой проклятой «Газели» – испытание на прочность. Я ненавижу этот автомобиль всем нутром. Ненавижу скрип его панелей, запах дезинфекции, смешанный с потом и страхом, жёсткое сиденье, от которого немеет всё тело. Я мысленно проклинаю его создателей, вместе с их детищем – «буханкой», ещё одним представителем семейства «вёдер с болтами». Это не машины, а мобильные камеры пыток для экипажа.
Кофе, энергетики, шоколадные плитки в полпятого утра… Это не еда. Это топливо для зомби. Оно даёт короткую вспышку ложной бодрости, за которой следует ещё более глубокая пропасть усталости. Ничто, слышите, ничто не сравнится с тишиной в собственной голове. С возможностью уснуть, не ожидая, что тебя вырвут из объятий Морфея резким треском рации. Спокойный дом – это святыня. А понимающий взгляд родного человека, который не спрашивает «как дела?», а просто ставит перед тобой тарелку горячего супа и молча гладит по плечу, – это редкая благодать, выпадающая единицам.
Что же делать? Бежать? Нет. Ты не побежишь. Потому что где-то в подкорке уже сидит этот долг. Этот странный, извращённый смысл. Так что ты делаешь? Ты учишься жить в тени. Твои отношения – в сумраке чужих праздников и спонтанных встреч. Увлечения – в тени вечной нехватки времени. Ты – призрак на пиру у живых. Ты не умерла, просто всегда на дежурстве, даже когда физически дома.
Это не хорошо и не плохо. Просто факт. Я не выбирала эту профессию, кажется, она выбрала меня сама, как некий вирус ответственности. И теперь единственная молитва, которую знаю: «Господи, только не дай мне выгореть». Держись. Питайся нормально, хотя проще схватить пиццу. Не психуй по пустякам, хотя нервы оголены до нервов. Занимайся хоть какой-то физрой, иначе позвоночник сложится пополам. Читай не только анамнезы, а то мозг засохнет. Не глуши стресс кофе – это прямой путь в пропасть. И самое сложное – научись говорить «нет». «Нет» лишней смене, когда силы на нуле. «Нет» чужим манипуляциям. «Нет» разрушительной мысли, что ты всем что-то должна. Иначе эта система, этот конвейер боли, сомнёт и переварит тебя без остатка.
Сегодня нас сорвали буквально на пятом глотке холодного чая и первом укусе бутерброда. «Вызов, первая срочность. 16 лет, мужчина, без сознания. Диагноз – диабет». В голове мгновенно щёлкает чёткий, холодный алгоритм: «Гипергликемия? Гипогликемия? Кетоацидоз?»
Мать встретила нас в дверях, её лицо было белее стен. История, как под копирку, и от этого ещё страшнее. Диагноз – год как диабет. Поставили после сильного стресса, сразу на инсулин. Первые полгода – мальчик-пример. Вёл дневник, кололся по часам, считал хлебные единицы. А потом… наступил бунт. Подростковый, глупый, смертельный бунт против собственного тела. «Надоело! Надоели эти уколы! Я не больной!» Молодой мозг, незрелый, импульсивный, ещё не способен экстраполировать сегодняшнее «хочу» на завтрашнее «не дышит». Он живёт здесь и сейчас. А «сейчас» ему хотелось чипсов, газировки и чувства нормальности. Сахар зашкаливал несколько дней, а он отмахивался: «Всё окей».
По нашему приезду – картина классической гипергликемической комы. Парень лежал на полу в комнате с постером какой-то группы на стене. Не в сознании. Дыхание шумное, глубокое, кислое на запах – дыхание Куссмауля, плохой знак. Кожные покровы с выраженным цианотичным оттенком, сухие, как пергамент. Вены спавшиеся, под кожей прощупывался жар. Мелкие, хаотичные подёргивания в пальцах. Мои пальцы нашли едва заметную пульсацию на сонной артерии. Давление 130/80 – пока держится, но это ненадёжный союзник. Глюкометр выдал циферблат – 33 ммоль/л. Сатурация – 88% и падает. Мир сузился до показателей, до звуков дыхания, до необходимости найти вену в этом обезвоженном теле.
Мы действовали на автопилоте, слаженно, почти без слов. Кислород. Холодные, скользкие от предварительной обработки руки фельдшера Паши ловко ставили катетер – с третьей попытки, вена сдалась. Полились растворы. Я благодарила все высшие силы, что диспетчер был не промах и отправил нам подмогу – реанимационную бригаду. Они ворвались в квартиру через четыре минуты после нас, как кара небесная, но такая желанная. Их появление – это всегда смена караула, переход на новый уровень интенсивности.
– Эллина Родионовна, отходите, передавайте, – доктор Семичев, человек с лицом из гранита и руками виртуоза, уже раскладывал свой арсенал. Мы освободили пространство. Интубация прошла быстро, почти изящно. Потом – ловкий перенос на жёсткие носилки, отрывистые команды, беглый спуск по лестнице. Гул захлопнувшейся двери реанимобиля – и они уехали, унося с собой хрупкую жизнь, зависшую на волоске.
Я осталась в квартире с матерью. Она не плакала. Застыла у окна, сжимая в руках телефон, и монотонно, на смеси русского и татарского, говорила в трубку отцу, который был где-то далеко:
– Он же сказал… «Мам, я к Оле, на часик». Инсулин… он его дома оставил, в холодильнике… Я не проконтролировала…
Её голос был плоским, лишённым интонаций, как будто всю боль она уже выскребала из себя, и осталась только пустая скорлупа и чувство чудовищной вины. Этот тихий, монотонный укор себе страшнее любых истерик. Я подошла, положила руку ей на плечо, сказала то, что говорят в таких случаях:
– Теперь всё в руках врачей в клинике Земского. У них всё есть. Шансы есть, – слова казались ватными, ненастоящими.
Надеюсь, выживет. Физически, тело молодое, шансы хорошие. Но вот что будет с его головой? Проснётся ли он после всего этого другим человеком? Или это станет для него просто страшным приключением, после которого можно снова сделать вид, что ничего не было? Диабет – болезнь-тень. Она не прощает пренебрежения. Если не изменит подход, она медленно, неумолимо будет пожирать его изнутри: сосуды, почки, глаза, нервы. За несколько лет может превратить юношу в инвалида.
Очень, до боли, хочется верить, что когда он очнётся в стерильной тишине реанимации, под мерный гул аппаратов, и увидит над собой потолок, усыпанный точечными светильниками, как далёкие, безразличные звёзды, – в нём что-то переключится. Что эта тупая, физическая близость к небытию до него таки дойдёт. Что он осознает: его свобода – это не вседозволенность, но жёсткая дисциплина. Ежедневный акт любви и уважения к самому себе. И его «я хочу» должно всегда договариваться с его «мне надо».
Я вышла на улицу. Утро было серым, безликим. В ушах ещё стоял гул от адреналина. Я села в кабину нашей «Газели», этого ненавистного консервного ящика, и закрыла глаза. Ещё пару минут тишины. Потом рация хрипнет, и диспетчер назовёт новый адрес, новую боль, новый сюжет из этой бесконечной человеческой трагикомедии. А я сделаю глубокий вдох и скажу в микрофон: «Принято. Выезжаем».
Это и пришлось делать минут через пять.
Мы так и не поняли, кто нас потревожил. Звонок в диспетчерскую был чёткий: «Запах из квартиры 32, и соседи давно старушку не видели». Всё ясно, стандартный вызов. Но когда дверь открыла она сама, стало ясно – это не просто «не видели». Это что-то глубже. Она стояла на пороге, вся в седых колтунах, ногти страшные, длинные, жёлтые. Смотрела сквозь нас и улыбалась кашей-беззубым ртом.
– О, Вова, смотри, Валерка и Маринка пришли... – прошамкала она.
Мы – Эллина и Павел. Но спорить не стали. Просто жутковато стало. В квартире... Господи. Запах старости, немытого тела и чего-то ещё. Что-то сладковато-тяжёлое висело в воздухе. И в старом кресле, с засаленными подлокотниками, сидел мужик. Лет 45-50. Вернее, не сидел. Он был мёртв. Холодный, окоченевший. Судя по всему, сутки уже как. Как умер? Почему? Чем болел? Мать в своём уме не ответит. Еле выцарапали у неё паспорт, чтобы данные записать.
А она хлопочет вокруг:
– Тихо вы, тихо... Вову разбудите. Он устал.
И подходит к нему с детской кружкой-непроливайкой, пытается чаем напоить. Потом заботливо укрывает одеялом с мультяшными рыбками. Сердце сжимается в комок. Она не понимает. Совсем. Для неё он просто крепко спит.
Ждать пришлось долго. Вызвали полицию, понятное дело. Нельзя же оставить тело с такой «опекуншей». Сидим теперь в коридоре на лавочке. И главный вопрос не даёт покоя: кто же всё-таки позвонил? Бабуля – нет. Её мозг уже не способен на логичную последовательность: найти телефон, набрать номер, чётко объяснить адрес. А соседи... Ни одна дверь за всё время не приоткрылась. Ни один любопытный глаз не выглянул. Тишина. Как будто в этом подъезде все давно смирились с тем, что за дверью квартиры 32 творится тихий, бытовой ад.
Может, кто-то из дальних родственников? Или соцработник, который давно не заглядывал? А может, и правда сосед, который решил остаться в тени, лишь бы не связываться? Кто его знает. Но ясно одно: вызвали не для сына. Его уже не спасти. Вызвали для неё. Для той, что сейчас сидит там, в своём разрушающемся мире, и ждёт, когда же её Вова проснётся и попьёт чайку. И от этой мысли становится ещё холоднее, чем от вида того самого кресла.
Приехали, наконец, участковый и понятые. Вздохнули, надели маски. Началась рутина: осмотр, опрос. Мы отдали им документы, коротко объяснили ситуацию. Нас отпустили. Спускаясь по лестнице, я в последний раз посмотрел на ту дверь. За ней оставались смерть, безумие и детское одеяло с веселыми рыбками. И мы так и не узнали, чей голос в трубке попросил о помощи для тех, кто уже давно в ней не нуждался... или нуждался куда сильнее, чем мы могли предположить.