Продолжение записок Якова Ивановича де Санглена
Как было сказано выше, я был помещен был в Москву, в удельную контору, товарищем советника.
Тогда, удельной экспедиции, подвластны были несколько губерний, что всё составляло 80 т. душ. Боже мой, с каким восторгом спешил я в Москву, чтобы скорее вступить в должность и сделаться защитником и покровителем 80 т. душ.
Я мечтал уже, быть, действительно, их благодетелем. Меня в этом сильнее обрадовало то, что, при отпуске, г-н министр уделов (здесь Д. А. Гурьев?) сказал мне: "Пишите прямо ко мне. Я поставил в Москве, советником, человека старого, но почтенного. Вы молоды, деятельны; вам доверяю участь значительной части людей. Я надеюсь на вас; пишите прямо ко мне".
Чего же лучше? Я этому поверил и радовался "заботливости министра о человечестве". Увидим последствия.
Начальник удельной экспедиции, советник К. (?), был человек добрый, мягкий, но без всякой энергии и воли, довольно простой, старый и занимался более подправкой масляной краской, испорченных картин у графов Шереметева и Мусина-Пушкина. Это составляло его кредит; но его поддерживала еще хитрая его жена, находившаяся в тесной связи с известной тогда, Прасковьей Степановной (?), любимицей министра уделов.
Презренная эта связь заставила меня презирать и советника, и жену его, пользовавшихся таким гнусным кредитом, даже и всех товарищей и служащих в экспедиции, которые ползали пред начальником из-за этой подлой связи.
В самом деле, я бранился с подчиненными, и неоднократно заставлял возвращать крестьянину, насильно, у него взятое.
Спустя неделю после вступления моего в должность, явилась в суд крестьянка села Коломенского, бросилась перед советником на колена и просила защиты. "Отдают, говорила она, по мирскому приговору, мужа моего, отца пятерых малолетних детей, в рекруты, чтобы спасти богатого крестьянина, на котором очередь, от рекрутства".
Советник обратился к секретарю, который объявил, что "делать нечего, ибо это сделано по мирскому приговору".
"Как нечего? - вскричал я; - вызвать голову, и узнать от него, справедлива ли жалоба крестьянки, и дать ей, бедной, утешение, что просьба ее не осталась без внимания". Секретарь сказал советнику: "Это только умножит дела".
"А зачем мы тут, - сказал я, если не для того, чтобы подавать помощь обиженным?".
Но что я ни говорил, как, из жалости, ни заступался за эту бедную женщину, - все было невпопад.
Советник объявил крестьянке, что "в этом случае делать нечего, ибо все учинено законно, по мирскому приговору, и экспедиция далее входить не может". Крестьянка ушла со слезами, а я, по окончании присутствия, поскакал в село Коломенское прямо к голове.
Расспросив его подробно обо всем, не состоит ли этот крестьянин в каком либо дурном замечании и, получив от него ответ отрицательный, я представил ему всю несправедливость их поступка и увещевал его собрать мирскую сходку и уговорить крестьян "переменить этот бессовестный приговор".
На другой день, приехал ко мне голова с объявлением, что "первый приговор уничтожен; богатый крестьянин, на которого была очередь, представил за себя купленного им с воли рекрута, и муж просительницы освобожден".
Я очень обрадовался спасению отца малолетнего семейства; а он, в простоте сердца, сказал: "Какой ты, батюшка, сострадательный". Немедленно после сего я уведомил г-на министра, согласно приказанию его, о моем поступке, сделанном единственно из человеколюбия.
С первой почтой получил я от г-на министра ответ, в котором сказано: "Отдавая полную справедливость движениям сердца вашего, должен вам заметить, что успехи каждого присутственного места зависят от согласия и единодушия всех членов".
Что такое? Следовательно, мне не должно поступать по движению сердца, которое, однако же, одобряется. Воля г-на министра; но я не понимаю, и, вопреки мнению его превосходительства, буду действовать, как совесть и честь повелевают; а там, да будет воля Господня.
Вскоре явился случай, в котором мог привести в исполнение обнаруженные мною правила.
Получен был в экспедиции рапорт "о продолжающем бунте в Карповском приказе", куда уже до меня отправлен был второй товарищ советника, и был встречен крестьянами розгами, и выгнан из селения. Генерал-губернатор, граф Салтыков (Иван Петрович?), собирался послать военную команду для усмирения. Экспедиция дала мне указ, - "ехать в селение Карпово для усмирения бунтовщиков".
Я явился к графу Салтыкову, просил его, - "не отправлять военный караул, а позволить мне ехать одному".
- Вас убьют, - сказал мне граф.
- Я не думаю, ваше сиятельство.
- Они обещались убить первого, кто приедет из Москвы.
- Это ясно доказывает, что крестьяне имеют важные причины быть недовольными; а я не успел еще обратить на себя их негодование.
- Статься может. Поезжайте с Богом, и если возвратитесь, приезжайте прямо ко мне, - заключил с улыбкой граф.
Я немедленно нанял лошадей, взял с собою чиновника из экспедиции, и, в сопровождении своего человека, пустился в путь.
К ночи мы приехали в Брельский (?) приказ, откуда до Карповского оставалось только 8 верст. Голова Брельский рассказал мне, что "в этот же день была в Карпове мирская сходка, на которую вышел священник с крестом, желая их усмирить; но они, поколотив его порядочно, сказали: - Убирайся, в Москве убили архиерея, а тебя щелчком отправим на тот свет".
Голова рассказал мне еще и другие подробности, и окончил прошением "не ехать, ибо они поклялись, если кто из экспедиции приедет, взяточника (sic) убить".
"Утро вечера мудренее, сказал я, - высплюсь и поеду с Богом, а ты, голова, выбери мне человек 8 понятых людей, здоровых, с веревками за пазухой, чтобы ехали со мною верхом; это только для того, чтобы проводить меня до приказа проселком, и чтоб объявили тебе, если меня убьют".
На другой день, встав рано поутру, велел закладывать, и с 8-ю понятыми отправился я в село Карпово. Через несколько времени один из понятых вскричал: "Вот и село Карпово".
Подъехав к оному, приказал я понятым скрыться в первой избе, оставив одного при себе, а прочим ожидать моего приказания. Едва успел я поравняться с церковью, как ударили в набат. Я послал понятого на колокольню с приказом, сильнее бить.
Между тем, из дома, находящегося против церкви, вышел ко мне священник, весь избитый. Он повторил мне то, что я уже слышал в Брели, и советовал мне воротиться, потому что крестьяне дали друг другу слово убить первого приезжего из удельной экспедиции.
"Не бойтесь, - отвечал я; готовьтесь отслужить молебен с коленопреклонением за здравие всемилостивейшего государя нашего (Александр Павлович); а сам стал на паперти при входе в церковь.
Явился с колокольни понятой с объявлением, что "со всех сторон валит народ так, что пыль столбом".
Действительно, в скором времени прибыли тысячи, и когда подошли в церкви: "Здравствуйте, господа, - сказал я им; я сам велел бить сильнее в набат, чтобы вы скорее пришли, и собрать вас к молебну; пойдемте", - и сам пошел вперед.
Все хлынули за мною, и менее чем в четверть часа, уже в церкви места не было. Началось молебствие, и по окончании оного, приказал я чиновнику, при мне находящемуся, прочитать указ, данный на мое имя из экспедиции, чтобы разобрать причины неудовольствия крестьян.
Не выходя из церкви, обратился я к народу, сказав громко: "Теперь пойдемте в приказ". Я шел бодро; подле меня бледный, едва дышащий чиновник, а за нами народ. Слишком шумливый говор народа заставил меня остановиться и закричать "Смирно!", - и все смолкло. Пришли.
Я вошел в приказную избу; она была так тесна, что едва 20 человек могли в ней поместиться. Я велел вынести стол в поле, сундук с бумагами, расчетами и проч., и стул для себя. Когда это было исполнено, потребовал я сменённого самовольно крестьянами голову, выборного писаря и проч.
Явился высокорослый, дюжий, рыжий крестьянин и сказал:
- Я выбран миром головой; все прочие, прежние, по мирскому приговору, лежат скованные.
- Где?
- Подле приказа.
- У кого ключи?
- А хоть бы и у меня-ста.
- Так пойдем, брат, со мною; мне нужно допросить старого голову.
Мы вошли в избу, в которой был самый тягостный дух; ибо, уже 3 недели, эти несчастные лежали друг подле друга на соломе.
"Подай мне ключ", - сказал я. Он приостановился. "Подавай, вскричал я, или худо будет"; и постучал шпагой по полу. Он подал ключ. "Раскуй их". Он это исполнил. Когда все были раскованы, велел бывшему голове сковать нового, и, по окончании сей церемонии, вышел со всеми освобожденными к народу, сказав ласково:
- Вы поступили противозаконно, самовольно сменив начальников, утвержденных указом экспедиции, в силу высочайшей воли. Теперь я дело поправил, а их привел к вам, - к отчету.
- Мы их не хотим, подай нам нового, - закричал народ.
- Я вам их и не отдаю, - сказал я; а они нужны, чтобы их счесть. Ребята нужен порядок, делайте что прикажу; новый ваш голова скован, - и показал им ключ. В противном случае, - указывая на вытребованных мною понятых из Брели, - кто первый, без моего спросу, заговорит, велю связать.
Станьте в кучку по деревням вокруг стола и выбирайте из каждой деревни по одному человеку, которому вы верите, чтобы я мог его расспрашивать. Они начали друг на друга посматривать. Что вы стоите? вскричал я, - что приказано, то делать!
Спросил освобождённого голову, как зовут деревни. Он начал называть, а я устанавливать крестьян вокруг стола. Потом выбрали они по одному "говоруну" из каждой деревни; каждый стал ближе к столу. Я стал расспрашивать и узнал, что "неудовольствие их проистекало от сильных сборов, сверх подушных и оброчных".
- Подай мне, - сказал я голове, - отчетность в деньгах.
- Вот это дело, - закричал народ.
- Молчать, - закричал я в свою очередь, и начал считать; громко считал каждую издержку. Тому-то столько, за это столько. Сам я записывал каждую издержку, вывел итог, и ужаснулся, - в 3 года, сверх подушных и оброчных, дорожных и прочих узаконенных (сборов), собрано было и издергано 36 т. руб. асс.!
Если что и оправдывало бывшего голову, это то, что он раздавал чиновникам деньги, при избранном от мира, особом счетоводе и волостном писаре.
Окончив это, а собрал все эти документы грабежа и объявил народу, что "я представлю их в экспедицию". Тут приступил я, вследствие данного мне указа, к тому, чтоб узнать о зачинщиках этого беспорядка. Это продолжалось очень долго и без успеха.
Наконец, вышед из терпения, бросился я на одного, который больше всех кричал.
"Это ты", - сказал я, и велел его связать. Как это он узнал? огласилось в народе. Для удостоверения более не нужно было. Я взял его к допросу, и он назвал 8 человек зачинщиков, в числе которых был и скованный мною голова. Всех их велел, немедленно, отправить в экспедицию в Москву.
Прочий народ пригласил в село, выкатил им, на знакомство, бочку вина, и пошло празднество.
Не дождавшись окончания оного, я уехал в Москву, подал в экспедицию подробный "рапорт о моих действиях", с приложением всех документов, и старался, в ограждение бедных крестьян, выставить, что, единственно, тяжкие и "незаконные сборы заставили выйти из терпения, а не своевольство или желание быть бунтовщиками".
Вместе с тем известил г-на министра о происшедшем, с приложением копий, за скрепой, со всех документов, представленных в экспедицию, и просил, сколь возможно, смягчить участь бедных, угнетенных крестьян.
Явилось все иначе, и неожиданно, - как будто моей поездки не бывало. Указом департамента уделов предписано было г-ну советнику ехать со мною на место, чтобы удостовериться вполне "о действиях бунтовщиков, и предать зачинщиков всей строгости законов". Сим указом, - бездействие советника, и все виновники неудовольствия крестьян были отстранены (от ответа).
Возвратясь в Москву, я подал в отставку. Целый год меня не отставляли; наконец явился ко мне на квартиру московский почт-директор Калинин (Николай Игнатьевич), служащий под ведением того же министерства, и, от имени г-на министра, предложил мне "перейти в почтамт, где я получать буду то же жалованье, которое получал в экспедиции, и что экспедиция мне выдаст годовое жалованье; сверх того обещал мне в почтамте квартиру и дрова", чего я, впрочем, не получил.
Не подозревая никакого обмана, я не согласился, как вдруг узнал, что я нахожусь в списке чиновников, служащих в почтамте.