Продолжение записок Якова Ивановича де Санглена
В самом начале нового 1812 года, в одну из наших служебных встреч Балашов (Александр Дмитриевич) сказал мне: "Государь прогневался на жену Хитрово (Николай Захарович), которая, быв у Коленкура на вечеринке, принесла ему при всех скамейку, чтобы он уложил на нее свою больную ногу. Велено иметь за Хитрово "бдительный надзор".
Не знаю, кто донес об этом государю. Государь думает, что это имеет связь со Сперанским; ибо Воейков (Алексей Васильевич), правитель канцелярии военного министра (здесь М. Б. Барклай де Толли), в связи с Магницким (Михаил Леонтьевич)".
Я подозревал самого Балашова в этом доносе. Он имел привычку, подобные "услуги" приписывать "неизвестному", или тому, на кого был сердит. На это я сказал: - Жаль, что государя (Александр I) тревожат подобными рассказами, часто не очень верными, но всегда производящими неприятное впечатление.
Балашов ответил: - Что делать? Без этого не обойтись.
- Могу ошибаться, - продолжал я, - но, по моему мнению, право, не стоит того, чтобы присматривать за русскими; поболтают, покритикуют; может быть побранят, - послать таких говорунов на экзекуцию розгами к Лаврову и дело с концом.
- Так вы полагаете, что шпионство не нужно? - спросил Балашов.
- За иностранцами, согласен; отвечал я, - но за русскими, - нет. Вообще я заметил, что у нас шпионство делается après coup (задним числом); я полагаю, лучше предупреждать зло, нежели верить одним доносам, которые надобно подвергать строгому рассмотрению, а кто донесет лживо, того наказывать.
- Вы, кажется, - ответил мне Балашов, - берете на себя слишком много; не хотите ли свои законы издать? Что это вы так смело говорите? Между нами не может быть ни приязни, ни дружбы; расстояние слишком велико.
- Я почел долгом отвечать на вопрос вашего превосходительства, не мечтая ни о дружбе, ни о приязни; впредь буду молчать, - отчеканил я и вышел.
Вечером мне были принесены все бумаги, захваченные у Хитрово, в минуту его отправления. Как я ни рылся, но нигде не было и тени того, о чем мне объявлял Балашов. Одни только письма Константина Павловича, который компрометировали не Хитрово, а его супругу, не говоря о многочисленных других интригах.
Я почел долгом довести это обстоятельство до сведения государя. Через Зиновьева, мне велено было "их представить". Я получил некоторые обратно, с приказанием "вручить их г-ну министру для доклада". Я представил их, при реестре всех прочих бумаг.
- Есть ли тут записки Воейкова? - спросил Балашов.
- Есть, - отвечал я, - но все "пустые", относящаяся более, как и прочие, к Анне Михайловна Хитрово.
- Не было карты России? - спросил министр.
- В числе присланных ко мне бумаг ее не было.
- Я и забыл, - прибавил Балашов, - я ее представил государю. Слава Богу, кажется, сомнения государя на мой счет исчезли. Жаль, очень жаль, что из Киева получено письмо на имя "Сперанского", которое его сильно компрометирует.
- Сперанского "теснят" со всех сторон, - заметил я. Наконец, вся эта шутка государю надоест, и его, как Хитрово, отправят. Любопытно было бы узнать, - догадывается ли Сперанский, что за спиной его делается?
Балашов отвечал: - Не думаю, что что-нибудь проскользнуло; и он хорош с Кочубеем и Мордвиновым. Они его поддержат.
- Неужели Сперанский на них надеется? В роковую минуту все откажутся.
- Как это вы дерзаете судить о людях, стоящих на столь возвышенных постах? В них, верно, более возвышения, нежели в людях, стоящих на средних или низких ступенях службы.
Я догадался, хотя и поздно, что Балашов завел весь этот разговор, чтобы меня "кольнуть", и отвечал: - Виноват, ваше превосходительство. Правда, трудно судить нашему брату о людях, стоящих так высоко, - и откланялся.
Возвратясь домой, я был крайне на себя раздосадован, что совершенно выхожу из своего характера; прежде я ничего не скрывал, всегда говорил правду. Теперь же соглашался и притворялся, Это меня до такой степени беспокоило, что я решился проситься в отставку.
На другой день, в 6 часов пополудни, я призван был к государю.
- С тех пор, как мы не видались, - сказал император, - сколько происшествий. Кто мог бы подумать, что русский Хитрово мог сделаться прислужником Коленкура? Хорош и Воейков. Как выпустить из рук карту с означением маршрута армии в Вильну.
- Я, государь, этой карты не видал.
- Она у меня, - сказал государь.
- Не выкрадена ли эта карта у Воейкова? - отвечал я.
- Нет, она прислана к Магницкому, который ее передал Хитрово. Спасибо Балашову, который перехватил.
- Государь, я Воейкова не знаю; но удивляюсь, как на это решиться.
- Странно, что не только Воейков, но и сам военный министр, утверждают, что на посланной к Магницкому карте никаких знаков карандашом не было; следовательно, Хитрово чертил сам. Но всё, Воейков виноват.
- Конечно. Хитрово мог бы ее купить у книгопродавца и чертить по своей воле.
- Вы военного министра не знаете? Я хочу вас с ним сблизить. Он человек честный и отличный генерал.
Я поклонился.
- Вот еще новость - и, с сими словами, подал государь мне распечатанное письмо.
Я прочитал надпись: "Его высокопревосходительству м. г. Михаилу Михайловичу Сперанскому. В С.-Петербург". С боку приписано: "с вложением 80 т. руб. ассигн.".
Пока я рассматривал конверт, государь смотрел на меня пристально.
- Что вы так рассматриваете?
- Это получено не по почте, печатей казенных нет.
- Балашов мне письмо представил; прочтите.
Это письмо было из Киева, с контрактов, в котором поляки благодарили за все доставленные им выгоды, и в знак благодарности просили принять посылаемые 80 т. р. асс.
- Что скажете?
- Судя по конверту, не знаю: могли ли тут уложиться 80 т. Но если могли, представлены ли вашему величеству?
Государь ударил себя в лоб, сказав: - Как мне это на ум не пришло? Письмо было уже распечатано. Следовательно, и деньги у него. Прекрасно. Я их потребую; а вам легко со Сперанским познакомиться; вы важную оказали ему услугу.
Я видел, что это не столько относилось ко мне, как с досады на неудачу, и отвечал: - Мне хотелось бы, государь, хоть счесть эту сумму, ибо я никогда такой огромной в руках не имел.
Государь улыбнулся: - Я доставлю вам это удовольствие, если Балашов мне деньги принесет, в чем, однако, сомневаюсь, он сам до них "охотник".
Я молчал. Государь взял листок бумаги, что-то написал, свернул и, запечатав, сказал мне: - Отдайте это завтра Гурьеву (здесь министр финансов). Кстати, купите мне "Походы эрцгерцога Карла"; это большое издание с картами. Прощайте.
Едва успел дойти до дверей, как государь меня воротил.
- Я было и забыл вам возвратить франкмасонские бумаги. Завтра вы будете разъезжать по моим делам.
И возвращая бумаги, вручил мне незапечатанную записку с сими словами: "Покажите эту записку Бёберу (Иван Васильевич), а в первый раз, предложите сами в ложе, чтобы он выбран был гроссмейстером. Бёбер и вы мне отвечать будете во всем том, что в ложе происходить будет; но чтоб моего имени в ложах не было. Относительно протоколов лож, представляйте их мне через министра полиции (здесь А. Д. Балашов). Показав записку Бёберу, вы мне ее возвратите“.
Вот содержание записки: (перевод) "Я полагаю, что цель ложи благородная и стремится к добру; что средства, к достижению его, основаны на строгой нравственности; и что ложи исключают всякую политическую тенденцию. В таком случае, она будет пользоваться общей благосклонностью, с которою я, по моим чувствам, покровительствую "всем верным и честным подданным, преданным Богу, государству и мне".
Но чтобы знать, согласуется ли масонское общество с той целью, которую я в нем предполагаю, я повелеваю, чтобы мне "представлялись труды и протоколы всякой ложи", которые доставят мне надлежащие разъяснения, относительно законодательства, поддержания порядка и управления делами. В случае беспорядков мне необходимо знать, кого следует в них винить".
На другой день, я поехал к Бёберу, который крайне испугался, но утешился, узнав, что я буду с ним вместе. От него, был у военного министра (здесь М. Б. Барклай де Толли), который сказал мне по-немецки: - Это все глупости; сердят государя, а в этом "ваш Балашов" великий мастер. Расстаться с Воейковым мне прискорбно будет, я к нему привык.
Отсюда поехал я к министру финансов. Меня тотчас ввели в кабинет, и я вручил ему "императорскую записку". Гурьев спросил: - Когда угодно вам получить деньги? Этот вопрос меня ошеломил. Но я спохватился и сказал: - Государю угодно, чтобы я их ныне получил.
- Вероятно, - это вам?
- Мне приказано представить их государю.
Тотчас велено было чиновнику ехать со мною в казначейство, где мне немедленно выдали 5 т. р. асс. Я просто ничего не понимал. Отправить ли мне деньги через Зиновьева? Но приказа не было. Решился дождаться призвания.
Вдруг пришла мысль: не дано ли это мне и не оканчивается ли тем моя "придворная" служба? Признаюсь, мысль это меня радовала; но денег без приказа оставить у себя нельзя. Дождусь, если не пришлет государь за мною, отправлю через Зиновьева.
Отношения мои к Балашову становились со дня на день всё хуже и затруднительнее. Он ко всему придирался и негодование свое обнаруживал так неловко, что я мог догадываться: верно он узнал об отлучках моих.
Здесь нужно, для пояснений, обратиться к самому себе. Положено было, чтобы я вручал министру доклады, представляемые государю, всякий вечер в 7 часов. Теперь, в этот час стал меня требовал к себе государь; какую причину я мог поставить на вид министру?
Незадолго перед тем, выпросил я себе в товарищи Фока (Максим Максимович фон). Он женат был на дочери доктора Фреза в Москве. Фрез был доктором покойной моей матери, которая была крайне им довольна. Как будто в память усопшей матери, я предложил Фоку быть при мне, а он занимал незначительное место дежурного офицера, для записи получаемых и отправляемых министром писем.
Я уповал, что он, из благодарности, меня не выдаст. Частые мои отлучки заставили меня открыться Фоку, и я предоставил ему, во время моих отлучек, ходить к министру с докладами, которые особенной важности не заключали.
Вечером в 7 часов, я был призван к государю. У маленького подъезда, принял меня Зиновьев с сими словами: "Государь приказал перед вами извиниться; неожиданно приехал военный министр с нужными делами. Государь просит вас здесь подождать".
Он ввел меня в маленькую уборную государя, где он изволил ежедневно переодеваться после прогулки. "Государь приказал вас потчевать", - сказал Зиновьев, и, действительно, подали чаю, сухарей, и проч., даже царскую трубку, которую я преисправно выкурил.
В 9 часов провел меня Зиновьев, в первый раз, в большой кабинет императора.
- Мне нельзя было, - сказал государь, не принять военного министра, но впрочем я, как хозяин, велел вас угощать.
Я поклонился.
- Нам более прятаться нечего. Балашов, видно, догадался, хотя явно не говорит, а очень хвалит Фока. Что это за человек?
- Он человек, государь, не дурной; но вероятно, обольщенный важными выгодами в будущем, он меня, своего благодетеля, выдал.
- Это "не рекомендация", однако, доказывает человека способного. Интриганы в государстве также полезны, как и честные люди; а иногда, первые, - полезнее последних.
Развязывая пакеты, я подумал: "не очень же выгодно быть честным человеком" и, правду сказать, немного испугался этого отзыва. Во-первых, я вручил государю "Походы принца Карла", и, при книге, расписку Клостермана, что "заплатил 200 р. асс.".
- У меня примета: я никогда при себе денег не держу, но я прикажу вам их отдать, - сказал государь.
Во-вторых, возвратил обратно данную записку Бёберу и доложил, что Бёбер "выбран гроссмейстером, а я его товарищем".
- Поздравляю, - сказал государь, улыбаясь.
Наконец подал запечатанный пакет с деньгами.
- Это что?
- Полученные, по приказанию вашего величества, деньги от министра финансов.
- Эти деньги следуют не мне. Отдайте их супруге вашей, она будет уметь с ними распорядиться.
Я принес государю мою благодарность за себя, за жену и детей. Государь, взяв меня за руку, сказал: - Les petits cadeaux entretiennent l’amitié (Маленькие подарки поддерживают дружбу).
- Если это так, государь, то с моей стороны, для поддержки милостивого вашего императорского величества расположения, уже никаких средств нет.
Государь засмеялся.
- Я вами доволен, - сказал он, - этого достаточно; жаль, что у вас все испортилось с Балашовым, это вам повредить может.
- Я поступал, государь, согласно с повелением совести и чести, а в доказательство, что я ничего не ищу, кроме их удовлетворения, осмеливаюсь просить позволения подать в отставку.
- Пока я жив этого не будет; но все бы лучше, если бы вы умели сохранить и расположение Балашова. Впрочем, вам бояться нечего.
- Государь я давно желал прибегнуть к вашему величеству с этой просьбой, теперь осмеливаюсь повторить вам оную.
Государь нахмурил чело и отвечал: - Я этого не люблю; что раз решил, того не переменяю. Я замолчал. Государь сел в кресло и начал чинить перо. После нескольких минут молчания, сказал: - Садитесь, - указывая на место подле себя. Я поклонился. Он повторил: Садитесь сюда. Я немного крепок на ухо. Я сел.
- Из донесений графа Ростопчина о толках московских, я вижу, что там ненавидят Сперанского, полагают, "что он, в учреждениях министерств и совета, хитро подкопался под самодержавие".
Государь остановился, потом продолжал: - Граф Морков (Аркадий Иванович) отзывается о нем дерзко, и предсказывает "ужасную будущность, которую нанесет Наполеон России". Здесь, в Петербурге, Сперанский пользуется общею ненавистью, и везде в народе проявляется желание "ниспровергнуть его учреждение".
Следовательно, учреждение министерств есть ошибка. Кажется, Сперанский не совсем понял Лагарпа, моего наставника, которого люблю и почитаю, как только благодетеля любить и чтить возможно. Я дам вам этот план. Сравните оный с учреждением, и скажите ваше мнение о министерствах. Лагарп писал по-французски, и вы пишите на том же языке.
Пока я завертывал сочинение Лагарпа в бумагу, государь позвонил и вошедшему камер-лакею приказал "дать что-нибудь ужинать". Подали, государь выкушал рюмку шамбертен, отведал жареных рябчиков, леща, желе, и потчевал меня. Мы во все время стояли, государь был очень весел и шутил на счет своих приближенных.
- Хорошо я окружен, говорил он: - Козодавлев (здесь министр внутренних дел) плутует, жена его собирает дань. Балашов мне 80 тысяч рублей не отдает. Я приступаю, он же утверждает, что "пакет найден без денег". Все ложь. Волконский (Петр Михайлович) беспрестанно просит взаймы 50 тыс. на 50 лет без процентов. На силу я с ним сошелся на 15 тыс. без возврата. Вот все какие у меня помощники.
- Я сменил бы их.
- Разве новые лучше будут? Эти уже сыты, а новые за тем же все пойдут.
Я воротился домой около двух часов пополуночи и весь разговор с императором тяжело пал мне на душу. Мне больно было думать, что Александр Павлович предпочитал интригу…
На другой день ко мне приехал Армфельт (Густав Мориц).
