Продолжение записок Якова Ивановича де Санглена
Через несколько времени я был вызван в Петербург и определен к генерал-адъютанту князю П. М. Волконскому, который с графом Ливеном (Христофор Андреевич) делил военный портфель, ибо военного министра еще не было (1807). Это продолжалось недолго. Графа Ливена отправили посланником в Лондон, а князя Петра Михайловича послали "путешествовать по Европе". Мне велено быть "его спутником".
Здесь большая для меня неприятность была та, что везде, куда князь ни представлялся, все почитали меня данным ему "для советов". Это произвело охлаждение со стороны князя. Наконец, в Берлине явился случай, который уже озлобил князя против меня.
Французы тогда господствовали в Берлине. Князь и я приглашены были к коменданту Берлина Сент-Иллеру (Луи). За обедом зашла речь "об Аустерлицком сражении"; князь неосторожно начал утверждать "будто Аустерлицкое сражение не было проиграно". Все французские генералы, бывшие за столом опровергали мнение князя, который не мог подкрепить никаким доказательством высказанное им, но стоял крепко на своем.
Это взбесило французского гусарского генерала Рюффена (Франсуа Амабль), который сказал нескромную фразу (здесь перевод): "В бюллетене об Аустерлицком сражении сказано, что император России был окружен тридцатью дураками; не были ли и вы в числе их, князь?".
К крайнему моему удивлению князь промолчал.
Я встал из-за стола и сказал: "Если у нас приглашают французов к обеду, то отнюдь не с тем, чтобы говорить им неприятности". Тот же генерал Руффен отвечал: "Браво г-н майор, видно, что в ваших жилах течет кровь француза". Я отвечал: "Вы ошибаетесь генерал, я русский и с вами имеет честь говорить русский.
- Уж не захотите ли вы драться со всеми нами, - продолжал тот же генерал.
- Я согласен, господа, только по очереди.
Тогда комендант, все время чем-то занимавший князя Волконского, сидящего подле него закричал: "Шампанского! Выпьем за здоровье русского майора и мир будет заключён. Наши императоры друзья и подданные их должны быть тем же". Веселье восстановилось, как будто ничего не было. С этого дня, я был приглашаем на все парады, ученья и проч.
Натурально, что, после сего происшествия, отношения князя со мною становились со дня на день хуже. Таким образом доехали мы до Дрездена, где познакомились с лучшими домами и где опять оказывали предпочтение мне. Это пуще возбудило негодование князя. Однако до Теплица мы доехали еще вместе.
Здесь, Волконский, объявив мне, что "он более во мне нужды не имеет", спросил: "Не желаю ли я ехать к моему семейству в Петербург?". Я изъявил мою благодарность князю и готовность ехать обратно. Он снабдил меня письмом к государю императору (Александр I), объявив, что "отрекомендовал меня его величеству выгоднейшим образом".
По прибытии, явился я к графу Аракчееву, который теперь был военным министром (1808). Взяв от меня письмо князя Волконского к государю, он сказал: "Я доложу о прибытии вашем государю, и спрошу, - куда его величеству угодно будет вас определить",
В тот же день высочайшим приказом повелено было мне состоять при г-не военном министре, графе Аракчееве, а на третий день потребовал меня граф к себе, чтобы "объявить мне высочайший выговор", сделанный по письму генерал-адъютанта князя Волконского, который писал, "что, по ненадежным моим правилам, отправляет меня обратно".
Я спросил графа: - Позволено ли будет мне оправдаться?
Он отвечал мне: "Эх, любезный друг, советую вам следовать русской пословице: с сильным не дерись, с богатым не тягайся; впрочем, вы, итак оправданы, ибо в сем же письме, Волконский, высказал себя подлецом, ибо нищенски выпрашивает у государя себе денег, как будто у него их нет, а вам сделан выговор "для формы, потому что жалуется генерал-адъютант".
Теперь я числился при графе, но никаких поручений не имел. Скоро мне вновь открылась "дорога на службу". Знакомый мне по Ревелю А. Д. Балашов был сделан С.-Петербургским военным губернатором. Я явился к нему, и он предложил мне "службу при нем". Я не иначе согласился, как с тем, чтобы он сперва "узнал обо мне мнение государя, ибо я был ему оклеветан князем Волконским".
При первом же свидании Балашов сказал мне: "Я докладывал государю. Его величество изволил улыбнуться и сказать, - а я знаю, что Волконский приревновал его к своей жене, почему он на него и налгал"; и я был определен при военном губернаторе.
Когда была учреждена "адрес-контора", я был сделан начальником иностранного отделения (1809). За мои труды, при учреждении "адрес-конторы" и установленного в ней порядка, я пожалован был орденом св. Владимира 4-й степени. Балашов сделан был министром полиции, а я правителем "особенной его канцелярии", и был на "равных правах" с директорами департаментов.
По словам Балашова, государь объявил ему, что "моя "особенная" канцелярия имеет преимущества перед всеми департаментами". Государь любил, чтобы доклады были как можно более кратки, переписаны четкою красивою рукою и на хорошей бумаге. Через несколько времени, возвратясь от государя, Балашов объявил: "Поздравляю вас, - и ироническая улыбка явилась на устах его, государь приказал вам исправить доклады прочих департаментов".
Хотя я и видел, что мне предстоит неминуемая ссора с министром, но делать было нечего, - пренебрегать докладами было недопустимо моему самолюбию. Однажды Балашов, с величайшим неудовольствием, сказал мне: "Государь приказал мне брать вас с собою в Царское Село, чтобы вы, в случае неисправности, поправляли доклады других департаментов, и прибавил: только ваши доклады и хороши". С сего времени я уже всегда ездил с министром в Царское Село.
Однажды, в Царском, Балашов, выйдя от государя, объявил мне: "Государь желает вас видеть, пойдемте в сад, там мы его встретим". Действительно, так и было; государь, поравнявшись с нами, остановился и разговаривал с Балашовым "о погоде, переменах, которые желает сделать во дворце, в саду", и во все время разговора пристально смотрел на меня в лорнет.
Когда государь удалился, Балашов с иронической улыбкой сказал мне: "Поздравляю; теперь вы познакомились с государем". "Да, - отвечал я, - как со статуей; ваше превосходительство забыли сказать про меня, что я, как статуя Мемнона, издаю звуки при появлении солнца". Балашов кисло улыбнулся, и мы возвратились в наши кавалерские комнаты.
Спустя какое-то время, Балашов объявил: "Государь спрашивал меня, не желаете ли вы быть полицеймейстером в Петербурге. Я отвечал, - что это место может быть для вас не годится: вы добротой своею и религиозностью все можете испортить". Я поблагодарил Балашова за столь "лестный для меня отзыв".
Я уже готовился подать в отставку, как внезапно неожиданный случай остановил меня.
Иностранцу шевалье де Вернегу (de Vernègues) затруднялись выдать билет для проживания в С.-Петербурге. Шевалье прибегнул ко мне. Я об этом доложил Балашову. "Побыстрее, - сказал он с жаром, прикажите ему выдать билет; это тайный дипломатический агент Людовика XVIII; и постарайтесь поскорее с ним познакомиться; через него мы можем многое узнать".
Вскоре Вернег сделался у меня домашним человеком. Он рассказывал мне о своих связях с графами Толстыми (?) и Армфельтом (Густав Мориц), и что последний желает со мною познакомиться: "Он восхищается вашим рыцарским характером, точно также как и я; сходим когда-нибудь к нему".
Я сообщил это Балашову, который поощрил меня "вступить с ними в связь". На ответ мой, что "я боюсь знакомиться с людьми хитрыми, крещеными во всех дворцовых интригах", Балашов убедительно просил меня "продолжать это знакомство". Теперь посещали меня и граф Армфельт, и шевалье Вернег.
Эти оба интригана долго скромничали; наконец граф Армфельт начал пересказывать мне свои разговоры с императором, и просил меня "быть осторожным с Балашовым, ничего ему не доверять, ибо он в сильном подозрении у императора." И это я довел "до сведения" Балашова. "Врет он, - сказал министр полиции; он сам в подозрении у императора, и мне поручено иметь за ним строгий надзор".
Я испугался. "Кто из них прав? Не оба ли? Тогда я попадусь между двух огней", и отныне решился "слушать и молчать".
Однажды, в один из дней декабря 1811 года, вошел ко мне дежурный офицер с докладом, что "Зиновьев желает меня видеть". Я подумал, что это камергер Зиновьев, который снабжал министерский стол фруктами, и велел ему "отказать". Однако дежурный воротился с объявлением, что "Зиновьев утверждает, будто имеет крайнюю нужду до меня". Я вынужден был его принять.
На вопрос мой: "С кем имею честь говорить?", - он отвечал: "Я камердинер его величества". Я ввел его в свой кабинет, где он вручил мне записку, следующего содержания: "Не имея возможности вас видеть сегодня и завтра, я желаю, чтобы вы написали мне, в чем состояло "повеление министра", касательно "известной бумаги", которую "выполнить вам было невозможно"? Ничего не опасайтесь, но сохраните, в то же время, надлежащую умеренность к министру".
Можно вообразить мой испуг: это была рука императора, следовательно Балашов на меня жаловался, и вероятно очернил. Не зная, в первую минуту, что делать, я просил Зиновьева доложить государю, что "я немедленно должен идти с докладами к министру, который уже два раза за мною присылал" и вручил ему "известную бумагу" (циркуляр), которая могла все объяснить государю; ибо, кроме "ссоры за этот циркуляр", другой я с министром не имел.
Идя к министру, я думал "не пересказать ли ему это происшествие?". Но мне показалось неблагоразумным доверить тайну тому, который меня обнес. Я промолчал. По возращении домой, мне вручили записку: "Граф Армфельт просит меня сообщить вам, что сегодня вечером за вами придет камердинер императора. Будьте готовы. Сожгите эту бумагу. Вернег".
И действительно, Зиновьев опять явился с объявлением, "государь вас ожидает". Мы сели с камердинером в сани, и нас подвезли к маленькому подъезду. Повели меня по множеству лестниц, в самый верх Зимнего дворца. Зиновьев ввел меня в небольшую комнату, в которой стояли комоды и шифоньеры, и просил "меня подождать".
В комнате не было свеч; ее темнота наводила на меня страх. Это утвердило меня в мыслях, что "я буду отправлен". "Какая несправедливость", - подумал я. Наконец, сквозь щель двери я увидел, что в другой комнате появился свет. Дверь отворилась. Передо мною стоял император Александр, который, с удивительно милостивою улыбкой, сказал мне: "Entrez, je vous prie" (Входите, пожалуйста).
Я вошел. Император сам притворил дверь, и, подхватив меня под руку сказал: "J’ai désiré faire votre connaissance, pour vous demander quelques renseignements sur des articles, que je ne puis bien concevoir, et que vous devez connaître" (Я хотел бы познакомиться с вами, чтобы задать несколько вопросов по некоторым вещам, в которых не совсем разбираюсь, а вы, должно быть, знакомы).
"Не полагает ли император, по фамилии моей, что я француз?", - подумал я, и отвечал: "Государь я русский, и свободнее объясняюсь на отечественном языке, нежели на французском". Государь, как будто, обрадовался, засмеялся, и сказал: "Очень рад; ведь и я русский; будем говорить по-русски". Затем император продолжал: "Вы имели, я думаю, случай заметить, что я вашими трудами доволен. Написанные вами доклады не задерживались". Я поклонился.
"Мне нужно собрать некоторые сведения. Балашов жаловался на вас, но я хорошенько не понял, в чем состояло дело?". Я отвечал: "По долгу моему, я часто делаю представления г-ну министру, которые не всегда принимаются с тою благосклонностью, какой бы требовала чистота моих намерений. Впрочем, мне неизвестно, в чем состояла жалоба г-на министра".
Император продолжал: "Из присланной вами бумаги я вижу, что вы догадались. Вы, кажется, не хотели, вопреки желанию министра, контрасигнировать бумаги, им подписанные?
Я ответил: "Действительно, г-н министр приказал мне заготовить циркуляры ко всем гражданским губернаторам, чтобы составить ревизские сказки всем раскольникам, находящимся в их губерниях. Я осмелился представить, что подобная мера можете раскольников испугать, возжечь фанатизм, который пробуждать всегда опасно; может даже породить в них мысль, что раскол получает законную силу; и тогда, число их значительно умножится. Наконец, полагал, что подобного циркуляра, без высочайшего повеления, отправить невозможно".
Министр же, с негодованием, объявил мне: "Я не совета у вас просил, а требовал исполнения". Циркуляры были заготовлены, но я воспользовался статьей учреждения министерств, в силу которой "я имел право не контрасигнировать".
Государь на это отвечал: "Вы очень хорошо сделали. Балашов желает все более и более "пространства для своего министерства"; он хочет завладеть всем и всеми. Это мне нравиться не может". Я молчал.
- Вы не имеете причины бояться; можете говорить прямо. Что мы говорить будем, останется между нами.
- Не страх, государь, меня удерживает; я не осмелюсь говорить о том, чего не знаю и чего доказать не могу.
- Так отзывался об вас и Армфельт, а прежде и сам Балашов, который становится мне крайне подозрителен. Вы знаете Сперанского?
- Нет, государь, я с ним не знаком.
- Вам нужно познакомиться. Я поручил то же самое Балашову и имею от него донесение. Вот оно; читайте вслух.
Балашов писал: "Приехав накануне вечером, в 7 часов к Сперанскому, был он объят ужасом. В передней тускло горела сальная свеча, во второй большой комнате тоже; отсюда ввели его в кабинет, где догорали два восковые огарка, огонь в камине погасал. При входе в кабинет, почувствовал он, что пол под ногами его трясся, как будто на пружинах, а в шкафах, вместо книг, стояли склянки, наполненные какими-то веществами.
Сперанский сидел в креслах перед большим столом, на котором лежало несколько старинных книг, из которых он читал одну, и увидев Балашова, немедленно ее закрыл. Сперанский, приняв его ласково, спросил: Как вздумалось вам меня посетить? и просил "сесть на стоящее против его кресло", так что стол оставался между ними.
Балашов взял предлогом желание посоветоваться, - нельзя ли дать министерству полиции более пространства? Оно слишком сжато; даже в некоторой зависимости от других министерств; и что, для общей пользы, трудно действовать свободно. Много говорили "о тогдашней полиции Фуше"; и наконец Сперанский, при вторичной просьбе Балашова "о расширении круга действий министерства", сказал ему: "Разве со временем можно будет сделать это, - прибавив, - вы знаете мнительный характер императора, - все что он ни делает, делается им в половину. Он слишком слаб, чтобы управлять и слишком силен, чтобы быть управляемым".
Балашов заключил свое донесение просьбой, к Сперанскому более не ездить.
Государь спросил: - Как вы это находите? Я молчал. - Говорите откровенно.
"Ваше величество, я в комнатах Сперанского не бывал, и занимается ли он, как министр Балашов, кажется, подозревает, чернокнижеством, не знаю. Но вот, что меня удивляет. Говорят, Сперанский человек умный; как же решился он, при первом знакомстве, и с кем? с министром полиции, так откровенно объясняться? Впрочем, та же фраза прежде была сказана о Людовике XV: это "повторение".
"Балашов и Сперанский ошибаются, сказал государь, - меня обмануть можно, я человек, но не надолго, и для них есть дорога в Сибирь". Кажется, государь высказал это сгоряча, ибо, улыбаясь, прибавил: "Мы рассмотрим это с вами. Я решительно никому не верю". Испуганный этим отзывом, я молчал. "Однако же не мешает вам начать смотреть ближе за Балашовым; что узнаете, скажите мне".
- Государь, он мой начальник.
- Я беру это на себя.
- Государь не прогневайтесь, если верноподданный осмелится умолять вас, не доводить его до презрения к самому себе. Нет тайны, которая не была бы явна. Если скрывается в Балашове или Сперанском злой умысел, то он против истины не устоит; все развернется само из себя.
Государь отступил на шаг, потом опять подошел, и, пожав мне руку, сказал: "Прекрасно. Но Армфельт ошибся; вы не на своём месте. Ваши правила, ваша откровенность, - мне нравятся, и в нынешних обстоятельствах они мне необходимы; смотрите не переменяйтесь; мы часто будем видеться".
"Воля вашего величества будет исполнена", - сказал я в поклоне. Государь, улыбаясь, сделал мне прощальный знак, прибавив: "Мы скоро увидимся".
Продолжение следует