«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 5
Родители, к моему огромному облегчению и счастью, соглашаются помочь. Они у меня действительно замечательные, самые понимающие и надежные люди на свете, моя тихая гавань в любом шторме.
Потом наступает момент, который я оттягивала мысленно, – мне приходится сказать обо всем Кате. Конечно, за исключением тех горьких, острых деталей, которые маленькому ребёнку знать совершенно не положено. Она до сих пор, в свои нежные годы, не знает всей правды о том, где её папа. Когда примерно год назад дочка впервые спросила меня об этом прямым текстом, я, сжавшись внутри, сказала, что он был, но уехал в далекую-далекую страну в очень длительную командировку.
– А что такое комардиновка? – переспросила Катя, искренне пытаясь выговорить новое сложное слово.
– Командировка, доча, это когда человек работает далеко от дома, и вернуться сразу не может, – терпеливо пояснила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственной лжи.
Малышка, удовлетворившись таким простым, понятным объяснением, на какое-то время успокоилась. Но последние месяцы, недели опять началось это ненастье вопросов: «Мама, а когда вернется папа? Он уже выполнил свою работу?» Приходится отвечать по-разному, в зависимости от настроения и собственных сил. От уклончивого «не знаю, солнышко» до тягучего «нескоро» или даже расплывчатого «когда-нибудь, обязательно».
Я прекрасно понимаю всем материнским нутром: настанет неизбежный день и час, и мне придётся ей рассказать всё как есть. Только пока берегу её хрупкую, чистую детскую психику, как драгоценный хрустальный шар. Не хочу, чтобы жестокая правда об отце стала для неё сокрушительным шоком, травмой на всю жизнь. Кто знает, как моя чувствительная Катюша отреагирует, когда я ей однажды, подбирая слова, расскажу, что её биологический папа не то что не интересовался ею, он и не знал о её существовании, поскольку… Это сложно даже мне самой до конца понять и принять, не то что объяснить ребёнку.
Всё было бы в тысячу раз проще, если бы рядом был надежный супруг, если бы я вышла замуж. Но эти два года в декретном заточении, а потом следующие четыре года непрерывного, упорного труда, чтобы просто прокормить, одеть, поставить на ноги себя и дочку, съели всё время. Мне было попросту некогда даже подумать о личной жизни, хотя иногда, краем глаза, приятно ловить заинтересованные, одобрительные взгляды мужчин.
Мне ведь мама с самого детства, нежно расчесывая мои непослушные волосы по утрам, говорила: «Смотри, Леночка. Видишь в зеркале эту девочку? Она – самая красивая в мире». «Мама, ну что ты, это же просто я», – отвечала ей с легким смущенным укором. «Вот именно: это ты», – подтверждала она с такой непоколебимой уверенностью, что не верить было невозможно.
Вот и выросла я с тихим, внутренним убеждением, что внешними данными природа меня не обидела, скорее наоборот. Нет, я не зазнайка, не высокомерная, просто цену себе знаю. Я не фотомодель, конечно, но, может, и в модных показах участвовать смогла бы. Если бы рост не подкачал: куда мне со скромными 164 сантиметрами. Мелковата получилась, хотя и стройная, как тростинка. Всего 50 килограммов вешу, и после беременности, к собственному удивлению, почти сразу вернулась к своим девичьим параметрам. Не растолстела, не потеряла форму, и то уже большое спасибо организму.
Катя в тот раз меня послушала, погрустила тихонько минутку, а после, как это бывает с детьми, мгновенно увлеклась новыми игрушками, забыв о печали. Ах, как бы я сейчас искренне хотела снова стать вот такой же маленькой девочкой! Сидеть на теплом, уютном ковре и серьезно рассаживать кукол за крошечный, нарядный чайный столик, обсуждая их воображаемые дела. Но увы, я давно уже не ребенок, и потому все проблемы у меня совсем не игрушечные, а очень даже серьезные, взрослые. Даже больше, чем кто-то со стороны может себе представить. Мне сейчас психологически очень тяжело, но внутренняя, несгибаемая казачка, которую я в себе воспитала за эти годы, не дает даже мысли о том, чтобы сдаться.
В тот вечер я вернулась домой, в свою съемную, безликую квартиру. Приняла долгий, почти обжигающий душ, будто смывая с себя весь день, высушила феном непокорные волосы и уселась за ноутбук, отодвинув чашку с остывшим чаем. Мне нужно было найти новую работу как можно быстрее, буквально вчера. Иначе через несколько месяцев за аренду платить будет абсолютно нечем. Правда, я отдала владельцу солидный аванс за три месяца вперед, когда получила недавно последние отпускные и квартальную премию – тогда казалось, что это гениальный план. Но если сейчас не начать активные поиски, то потом, когда деньги начнут подходить к концу, придётся очень туго, вплоть до паники.
Рассеянно смотрю на часы в углу экрана. Увлеклась просмотром вакансий. Половина десятого вечера. Мысленно начинаю привычную риторику: «Пора ложиться спать, ведь завтра рано на…» – и тут, словно ледяной волной, до меня наконец доходит вся окончательность происходящего. Что на работу, на ту самую, привычную, старую, я больше не выйду. Ни завтра, ни послезавтра. И меня прорывает. Всё, что накопилось за этот бесконечный день, за все дни ожидания и тревоги. Плачу тихо, но горько, вцепившись пальцами в край стола так, что суставы побелели.
Слёзы капают одна за другой на закрытую матовую крышку ноутбука, с тихим, методичным звуком, как редкий дождь по подоконнику – тум, тум, тум… «Не распускай нюни, тетёха! – раздается из самой глубины души суровый голос той самой казачки. – А ну соберись в комок! Ты не имеешь права вот так раскисать! У тебя дочь! Ей ты нужна сильной!»
«И то верно», – покорно, почти шепотом соглашается внутренняя, утонченная барышня, которой ужасно грустно и страшно. Но с казачкой лучше не спорить, она всегда права в такие моменты. Умываюсь ледяной водой, которая бодрит, как пощечина, и почти на автомате тащу свою уставшую тушку в сторону спальни.
В этот самый момент, нарушая тишину, в дверь раздается настойчивый, четкий звонок. Это показалось странным и насторожило, поскольку гостей я не ждала в принципе. Ко мне вообще редко кто приходит, жизнь сложилась как-то так. Не то чтобы я была отшельницей или замкнутой букой. Наоборот, всегда считала и считаю себя общительной говоруньей, душой компании. Только в эту временную, чужую квартиру никого приводить как-то не тянет, не хочется. Не слишком тут уютно и мило, да и всё вокруг чужое, кроме наших с Катей личных вещичек, расставленных по полочкам.
Я точно никого не ждала так поздно. Подхожу на цыпочках, заглядываю в глазок. На площадке вижу владельца квартиры. Он стоит в нехарактерной позе, какой-то необычно хмурый, подавленный даже. Обычно этот мужчина – улыбчивый, словоохотливый, сыплет прибауточками и искрометными поговорками. Из последнего, что запомнилось: «много будешь жить – скоро состаришься», «назвался груздем – покажи документы» или «не могу стоять, когда другие работают – схожу полежу». А сейчас – каменное лицо. Секунду колеблюсь, потом открываю.
– Добрый вечер, – говорит он глуховато, а в глаза почему-то старается не смотреть, будто вину свою несет. Очень, очень странно и тревожно.
– Здравствуйте, проходите, – машинально говорю я, отступая в сторону, хотя всё внутри сжимается от тревожного предчувствия.
Хозяин делает один нерешительный шаг внутрь прихожей, но дальше не идет. Он мнется на месте, в его натруженных руках вертится и мнется кепка, которую он так и не снял. Воздух в маленькой прихожей становится густым и неудобным.
– Лена, я пришел вас попросить… – начинает он, голос звучит неестественно тихо и сдавленно.
– Да, я внимательно слушаю, – отвечаю я, скрещиваю руки на груди, пытаясь инстинктивно защититься от того, что сейчас последует.
– Вы не могли бы… – он заглатывает слово, смотрит куда-то мимо меня, на стену.
– Не могла бы чего? – мой собственный голос звучит резко, почти как щелчок.
Он поднимает на меня взгляд, полный какой-то жалкой вины и страха, и выдыхает:
– Съехать завтра.
Слова падают, как камень в тихую воду, и секунду стоит полная, оглушающая тишина. А потом в голове раздается оглушительный грохот, точно гром среди абсолютно ясного, безоблачного неба. Я несколько раз хлопаю глазами, пытаясь осмыслить эту бессмыслицу. Воздух будто выкачали из легких.
– Но… Я же оплатила за три месяца вперед! Наличными, вы сами квитанцию писали! – вырывается у меня, голос дрожит от нарастающей паники и непонимания. – Что случилось? Что произошло?
– Да, вы правы, вы всё всегда вовремя, – он нервно, торопливо достает из внутреннего кармана куртки толстую пачку купюр и кладет её на узкую прихожую тумбочку, будто это раскаленный уголь. – Возьмите, здесь даже чуть больше, с запасом. Вы же не будете здесь жить до конца месяца, – он поднимает на меня взгляд, в котором читается откровенный, животный испуг. – Ведь да? – переспрашивает он, умоляюще, как будто ждет от меня спасения.
– Простите, но вы можете хотя бы причину назвать? Я живу здесь почти четыре года! Ни разу не задерживала платеж, ничего не испортила, не жаловались соседи! Я была хорошим, идеальным арендатором! – в голосе прорывается обида, которая тут же сменяется леденящим страхом. Что-то здесь не так. Очень не так.
– Всё так, вы прекрасная жилица, понимаете… – он снова замолкает, глотает воздух, и видно, как ему страшно.
– Да скажите вы уже! – не выдерживаю я, и в голосе звенит сдавленная истерика.
Он вздрагивает, оглядывается на закрытую дверь, будто боится, что его подслушивают, и переходит на сдавленный, сиплый шепот:
– Понимаете… Мне позвонили. Два часа назад. Приказали. Вас выселить. Срочно.
– Кто приказал? – выдыхаю я. – Что за чушь? Кто вам вообще может приказывать? Вы же не чей-то подчиненный, вы владелец имущества! – заваливаю его вопросами, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
– Ну… я не могу вам сказать, в общем… – он набирает в грудь воздуха, чтобы решиться, и выдает всё одним духом: – У меня есть крупный кредит. Строю гостевой дом за городом, почти второй год. А ещё у меня трое своих детей… Вы-то всё точно платили. Но человек, который позвонил… Он пригрозил. Или я вас выселяю до завтра, или он сделает так, что налоговая и другие контролирующие инстанции узнают о моих… ну, небольших нарушениях в строительстве, в отчетах. И о том, что я не всю аренду провожу по документам. Для них это мелочь, а для меня – крах. Стройка встанет, банк начнет давить… Я не могу рисковать, понимаете?
Хозяин замолкает, сгорбившись, избегая моего взгляда. В его словах звучит такая отчаянная, знакомя мне до боли правда маленького человека, что злости на него уже не остается. Остается только холодная, тошная ясность.
– Звонивший не сказал, от чьего имени действует? – спрашиваю я тихо, но внутри уже начинает складываться страшная картинка, и я начинаю догадываться, кто стоит за этим изящным, жестоким ударом.