Пальцы онемели на кнопке домофона. Ирина стояла у подъезда уже третью минуту, не в силах нажать. Сорок пять лет, двое взрослых детей, собственный бизнес — а ноги ватные, как перед контрольной по математике в третьем классе.
В сумке лежала пачка писем. Старых, пожелтевших, перевязанных бечёвкой. Она носила их с собой пятнадцать лет и ни разу не доставала при маме. Сегодня достанет.
— Ир, ты идёшь или будем тут до вечера стоять? — Сергей, муж, держал в руках коробку с подарком и явно не понимал заминки.
— Иду.
Она поправила причёску и нажала кнопку.
Семьдесят лет. Круглая дата. Мама собрала всех: родственников, соседей, подруг. Тамара Николаевна умела устраивать праздники. Умела быть душой компании, центром внимания, той самой женщиной, про которую говорят «она такая лёгкая, такая позитивная».
Ирина слышала это всю жизнь. От учителей, от маминых коллег, от случайных знакомых.
— Твоя мама просто чудо, — говорила соседка тётя Валя, когда Ирине было двенадцать. — Всегда улыбается, всегда поможет. Тебе повезло с такой мамой.
Ирина тогда кивала и улыбалась. Она научилась улыбаться очень рано.
В квартире было шумно и тесно. Гости толпились в коридоре, раздевались, передавали цветы. Тамара Николаевна порхала между ними в нарядном платье цвета фуксии, принимала поздравления, целовала в щёки, ахала над подарками.
— Иринка, доченька! — мама протянула к ней руки. — Наконец-то. А то я уже думала, не приедешь.
Объятие было коротким, формальным. Ирина привыкла.
— С днём рождения, мам.
— Спасибо, спасибо. Серёжа, проходи, не стой столбом. Ира, ты опять в чёрном? На праздник могла бы что-то поярче надеть.
Ирина посмотрела на своё тёмно-синее платье. Оно было красивым. Дорогим. Муж говорил, что в нём она выглядит потрясающе. Но мама видела другое. Мама всегда видела другое.
— Пойдёмте в комнату, там уже почти все собрались, — Тамара Николаевна подхватила очередного гостя и повела показывать накрытый стол.
Ирина задержалась в коридоре. На стене висели фотографии в рамках. Вот мама молодая, с пышной причёской. Вот мама с папой на море. Вот мама получает грамоту на работе. А вот семейное фото: мама, папа, Ирина лет пятнадцати и младший брат Костик. Все улыбаются. Идеальная семья.
— Сестрёнка, привет! — Костя вынырнул откуда-то сбоку и обнял её. — Давно не виделись.
— Привет. Как ты?
— Нормально. Дети бегают где-то, Ленка на кухне маме помогает. А ты чего такая напряжённая?
— Я не напряжённая.
— Ир, я тебя с рождения знаю. Ты напряжённая. Что-то случилось?
Ирина посмотрела на брата. Костя был младше на семь лет. Он родился, когда Ирина уже ходила в школу. Он был другим ребёнком. Желанным. Долгожданным. Мальчиком.
— Всё нормально, Кость. Пойдём к гостям.
За столом собралось человек двадцать. Тётя Люся, мамина сестра, с мужем. Соседка Нина Петровна, с которой мама дружила тридцать лет. Дальние родственники, которых Ирина видела раз в пять лет на похоронах и юбилеях. Костина жена Лена с детьми. Подруги мамы с работы, хотя она давно на пенсии.
Сергей сел рядом с Ириной и тихо спросил:
— Ты как?
— Нормально.
— Ир, если тебе плохо, мы можем уехать. Скажем, что у меня срочный звонок.
— Не надо. Я должна быть здесь.
Сергей не стал спорить. За двадцать лет брака он научился понимать, когда жену лучше не трогать.
Тамара Николаевна сидела во главе стола и принимала тосты. Каждый гость считал своим долгом сказать что-то тёплое, душевное. Ирина слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое.
— Томочка, ты для нас всегда была примером, — говорила тётя Люся. — Как ты детей воспитала, как дом держала. Золотая женщина.
— Тамара Николаевна, вы такая светлая, такая добрая, — вторила соседка. — Всегда поможете, всегда подскажете. Дай бог каждому таких соседей.
Мама скромно улыбалась, отмахивалась, говорила «ну что вы, что вы». Но глаза блестели от удовольствия. Она любила комплименты. Она жила ими.
Ирина вспомнила, как в детстве приходили гости, и мама становилась другим человеком. Весёлой, лёгкой, заботливой. Угощала, шутила, интересовалась жизнью каждого. А потом гости уходили, дверь закрывалась, и мама поворачивалась к Ирине.
— Ты опять сидела как истукан. Люди подумают, что я тебя не воспитала.
— Мам, я просто устала.
— Устала она. В твоём возрасте уставать нечего. Вот я в твои годы и училась, и работала, и по дому всё делала. А ты только и можешь, что позорить меня перед людьми.
Ирина тогда молчала. Она всегда молчала.
— Ира, твоя очередь, — Костя толкнул её локтем. — Скажи тост за маму.
Ирина медленно поднялась. В руке был бокал с минеральной водой — она не пила уже пятнадцать лет, после того как однажды напилась на корпоративе и расплакалась при коллегах, рассказывая про детство. Утром было так стыдно, что она дала себе слово больше никогда.
Все смотрели на неё. Мама улыбалась выжидающе, готовясь принять очередную порцию восхвалений.
— Мама, — Ирина сглотнула. — Я хочу сказать тост.
— Конечно, доченька, говори.
— Я хочу выпить за то, как ты тридцать лет улыбалась гостям.
Мамина улыбка чуть дрогнула. Что-то в голосе Ирины было не так.
— А потом закрывала дверь и говорила мне: «Ты толстая, ты тупая, ты позоришь меня перед людьми».
Тишина упала на комнату, как бетонная плита. Кто-то из гостей кашлянул. Тётя Люся застыла с вилкой на полпути ко рту.
— Ира, ты что? — Костя дёрнул её за рукав. — Ты с ума сошла?
— Нет, Костя. Я в своём уме. Впервые за долгое время.
Мама побледнела, но держалась. Тамара Николаевна не была бы собой, если бы потеряла контроль при гостях.
— Иринка, ты, наверное, переутомилась, — голос был сладким, заботливым. — Серёжа, забери её, пусть отдохнёт.
— Я не переутомилась, мама. Я тридцать лет молчала. И мне надоело.
Гости переглядывались. Нина Петровна наклонилась к соседке по столу и что-то зашептала. Дальние родственники делали вид, что очень заняты салатом.
— Ира, это неуместно, — Костя встал. — Сегодня мамин юбилей. Если у тебя какие-то претензии, можно поговорить потом, в семейном кругу.
— А когда, Костя? Когда потом? Мне сорок пять лет. Я всю жизнь ждала этого «потом». Ждала, что мама изменится. Ждала, что она хотя бы один раз скажет мне что-то хорошее не при гостях.
— Ирина, прекрати, — голос мамы стал жёстче. — Ты устраиваешь сцену.
— Я устраиваю сцену? Нет, мама. Я просто наконец говорю правду.
Ирина достала из сумки пачку писем, перевязанных бечёвкой. Старые, пожелтевшие конверты с почтовыми штемпелями тридцатилетней давности.
— Это твои письма, мама. Ты писала мне, когда я была в институте. Помнишь?
Тамара Николаевна молчала. Её лицо стало серым.
— Можно я прочитаю? — Ирина развернула первое письмо. — «Ирина, получила твоё фото с однокурсницами. Ты выглядишь как корова рядом с ними. Неужели так сложно следить за собой? Мне стыдно показывать это фото знакомым».
— Ира… — Сергей попытался её остановить.
— Подожди, Серёж. Вот ещё: «Ирина, ты опять получила четвёрку по английскому. Я в твои годы училась только на отлично, несмотря ни на что. Позор семьи».
— Это какая-то ошибка, — пробормотала тётя Люся. — Тома не могла такое написать.
— Могла, тётя Люся. Это её почерк. Хотите посмотреть?
Ирина протянула письма, но никто не двинулся. Гости смотрели на Тамару Николаевну, которая сидела неподвижно, вцепившись в край стола.
— И вот моё любимое, — Ирина достала ещё один конверт. — «Ирина, не вздумай приезжать на Новый год. Я пригласила гостей, и мне не хочется, чтобы они видели тебя такой располневшей. Приедешь, когда похудеешь». Это был девяносто второй год. Мне было двадцать. Я встречала Новый год в общежитии одна, потому что все разъехались по домам. Ела бутерброды с сыром и смотрела «Голубой огонёк».
Костина жена Лена тихо увела детей в другую комнату. Младший, восьмилетний Дима, обернулся и спросил:
— Мам, а почему тётя Ира на бабушку кричит?
— Она не кричит, Димочка. Просто разговаривает. Идём.
Костя стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Его мир рушился прямо на глазах. Его мама, его замечательная, добрая, весёлая мама — была кем-то другим? Это не укладывалось в голове.
— Ира, может, ты что-то неправильно поняла, — он наконец выдавил из себя. — Мама всегда была строгой, но она же любила нас. Любит.
— Любит? — Ирина повернулась к нему. — Костя, ты хоть раз слышал от неё что-то подобное? Тебе она когда-нибудь говорила, что ты толстый или тупой?
Костя замолчал. Он пытался вспомнить. Мама всегда хвалила его. Гордилась его успехами. Показывала его фотографии подругам. «Это мой Костик, он такой умный, такой красивый». Про Ирину она говорила иначе. «Это Ира, старшая. Ну, она такая… сложная».
— Я не знал, — он сказал это тихо, почти шёпотом.
— Конечно, не знал. Ты был любимчиком. Мальчик, который родился после семи лет попыток. Мамина радость. А я была ошибкой. Ненужным ребёнком, который появился не вовремя и не так, как хотелось.
— Это неправда, — голос Тамары Николаевны был хриплым. — Я любила тебя. Просто ты была трудным ребёнком.
— Трудным? — Ирина засмеялась, но в смехе не было веселья. — Я была отличницей. Я поступила в институт без блата. Я работала с семнадцати лет, чтобы не просить у вас денег. Я вышла замуж за хорошего человека и родила двух прекрасных детей. В чём была моя трудность, мама?
— Ты всегда была скрытной. Замкнутой. С тобой невозможно было разговаривать.
— Потому что любой разговор заканчивался тем, что я во всём виновата. Я не так сижу, не так стою, не так смотрю. Мне было проще молчать.
Гости начали потихоньку собираться. Дальние родственники, которые и так не очень хотели приезжать, тихо прощались в коридоре. Нина Петровна демонстративно доедала салат, делая вид, что ничего не происходит.
— Ира, давай поговорим наедине, — предложила мама. — Не нужно выносить сор из избы.
— Нет, мама. Я тридцать лет молчала «наедине». Хватит. Пусть люди знают, какая ты на самом деле. Не только тот образ, который ты им показываешь.
Тётя Люся, мамина сестра, отложила вилку и посмотрела на племянницу. Она знала Тому с детства. Они были погодками, но близости между ними никогда не было.
— Ира, — она заговорила осторожно. — Я не буду оправдывать маму. Но скажи мне, зачем ты это делаешь сейчас? В её день рождения, при всех?
— Потому что именно так она делала со мной, тётя Люся. Всегда при всех. Когда приходили гости, она улыбалась и говорила, какая я хорошая девочка. А потом, когда никто не слышал, говорила правду. Что я толстая, тупая и её позор. Только я всегда была одна с этим. А сейчас пусть увидят все.
— Это жестоко.
— А её слова были не жестокие? Мне было восемь лет, когда она впервые назвала меня толстой. Восемь, тётя Люся. Я весила тридцать два килограмма — нормальный вес для ребёнка. Но мама решила, что я толстая, потому что соседская девочка была худенькой. И понеслось. Диеты в десять лет. Таблетки для похудения в четырнадцать. Я падала в обмороки на уроках, потому что мама запрещала мне завтракать. Знаете, что она говорила? «Кто рано встаёт, тот не толстеет».
— Я не знала, — тётя Люся выглядела растерянной.
— Конечно, не знала. Мама очень хорошо умеет казаться идеальной. Она же душа компании.
Тамара Николаевна наконец заговорила. Голос у неё был странным, каким-то механическим:
— Я хотела для тебя лучшего. Я хотела, чтобы ты была красивой, успешной. Я пыталась тебя мотивировать.
— Мотивировать? Называя тупой? Это какая-то новая методика воспитания?
— Ты не понимаешь. Ты всегда была такой — в себе. Я пыталась тебя расшевелить.
— Расшевелить, — Ирина кивнула. — Знаете, как она меня «расшевеливала», когда мне было четырнадцать? Я впервые влюбилась. Мальчик из параллельного класса. Я написала ему записку. Мама нашла черновик в моих вещах и прочитала вслух при папе и бабушке. Потом сказала, что ни один нормальный мальчик на меня не посмотрит, пока я не похудею и не научусь себя вести.
Костя слушал молча. Его лицо постепенно менялось. Он вспоминал моменты из детства, которые раньше казались незначительными. Как мама постоянно сравнивала их с Ириной. «Костик у нас молодец, не то что некоторые». Как Ирина запиралась в своей комнате на целый день и не выходила даже поесть. Как мама говорила, что у Иры опять «заскоки» и не нужно обращать внимания.
— Почему ты раньше не говорила? — спросил он сестру.
— Кому, Костя? Тебе? Ты был маленьким. Папе? Он боготворил маму и считал, что она всегда права. Бабушке? Она умерла, когда мне было шестнадцать, и всё время защищала маму. «Тома тебя любит, просто у неё характер такой».
— А потом?
— Потом я уехала в институт и поняла, что можно жить иначе. Что бывают люди, которые не унижают тебя каждый день. Я нашла Серёжу, который считает меня красивой. Родила детей, которым никогда не скажу, что они толстые или тупые. Построила свою жизнь. Подальше от мамы.
Сергей сидел тихо и держал жену за руку. Он знал эту историю. Не всю, но достаточно. Когда они только начали встречаться, Ирина была как натянутая струна. Боялась сказать лишнее слово, извинялась за всё подряд, никогда не ела при нём, пока он не настоял.
— Ир, почему ты не ешь? — спрашивал он тогда.
— Я не голодная.
— Ты не ела с утра. Мы гуляем уже пять часов. Как ты можешь быть не голодной?
Потом она расплакалась прямо в кафе и рассказала про детство. Про диеты. Про маму, которая взвешивала её каждое утро и записывала результаты в специальную тетрадку. Про то, как её рвало после еды в течение двух лет, потому что мама говорила: «Ты столько съела, тебя разнесёт». Про больницу, куда она попала на первом курсе с истощением. Врачи тогда долго разговаривали с мамой, а мама потом плакала и говорила: «Как ты могла так меня опозорить?»
Сергей тогда пообещал себе, что защитит эту женщину от всего мира. Включая её собственную мать.
— Ты молодец, — он сжал её руку. — Давно нужно было.
Ирина кивнула. Она не плакала. Слёзы кончились много лет назад.
— Мам, — она повернулась к Тамаре Николаевне. — Я не хочу мести. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Я просто хочу, чтобы ты знала: я помню. Я всё помню. Каждое слово, каждый взгляд, каждый раз, когда ты делала мне больно. И мне больше не нужно твоё одобрение. Мне потребовалось сорок пять лет, чтобы это понять.
— И что теперь? — голос мамы был еле слышен.
— Теперь я уезжаю. И мы, наверное, больше не будем видеться. Не потому что я тебя ненавижу. А потому что рядом с тобой я снова становлюсь той девочкой, которая верила, что она толстая, тупая и никому не нужная. А я больше не хочу быть той девочкой.
Костя вышел за ней в коридор.
— Ира, подожди.
Она остановилась, застёгивая плащ.
— Что?
— Я не знаю, что сказать. Я правда не знал.
— Я понимаю, Костя. Ты был маленьким. И мама с тобой была другой.
— Почему?
— Не знаю. Может, потому что ты мальчик. Может, потому что она очень хотела второго ребёнка и ты был её «проектом». А я просто случилась. Не вовремя, не так, как надо.
Костя молчал. Он не мог найти слов. Его детство было счастливым. Мама хвалила его, поддерживала, гордилась. А его сестра всё это время жила в параллельной реальности, где та же самая мама была чудовищем.
— Мне жаль, — он наконец выдавил из себя.
— Мне тоже, Костя. Мне тоже.
Лена выглянула из комнаты:
— Ира, может, останетесь? Дети хотели с вами поиграть.
— В другой раз, Лен. Извини. Передай им, что тётя Ира их любит.
Сергей уже стоял у двери. Ирина взяла его под руку и вышла из квартиры, не оглядываясь.
В комнате с гостями повисла тишина. Тамара Николаевна сидела на своём месте и смотрела в одну точку. Нина Петровна попыталась разрядить обстановку:
— Тома, ну ты не расстраивайся. Дети, они такие — у них свои претензии. Помиритесь ещё.
— Да, конечно, — механически ответила Тамара Николаевна.
Тётя Люся подсела к сестре:
— Тома, это правда? То, что Ира говорила?
— Она всё преувеличивает. Она всегда была излишне чувствительной.
— Письма-то настоящие.
Тамара Николаевна промолчала.
— Тома, — Люся говорила тихо, чтобы не слышали остальные. — Помнишь, как наша мама тебя воспитывала? Ты мне рассказывала, когда была беременна Ирой. Говорила, что никогда так не будешь делать со своими детьми.
— Это другое.
— Что другое? Тебя называли толстой и тупой, и ты это ненавидела. А потом сама начала так же.
— Я хотела, чтобы она была лучше меня.
— Ну так она стала лучше. Посмотри на неё. Бизнес свой, семья хорошая. Только с тобой она не разговаривает. Это то, чего ты хотела?
Тамара Николаевна не ответила. Она смотрела на стопку писем, которые Ирина оставила на столе. Доказательства, написанные её собственной рукой тридцать лет назад.
Гости потихоньку расходились. Кто-то уходил молча, кто-то натянуто желал здоровья и счастья. Дальние родственники исчезли первыми. За ними потянулись мамины подруги. Нина Петровна задержалась дольше всех.
— Тома, ты как?
— Нормально. Спасибо, что пришла.
— Может, чаю выпьем? Поговорим?
— Нет, Ниночка. Спасибо. Я устала. Хочу лечь.
Нина Петровна кивнула и ушла. Потом она будет рассказывать соседкам, что на юбилее Тамары Николаевны был скандал. Дочь наговорила ужасных вещей, при всех, без стыда и совести. Но кое-кто из этих соседок вспомнит, как сами иногда слышали странные вещи сквозь стены. Как Тамара Николаевна говорила кому-то раздражённым голосом: «Ты позоришь меня». Они думали, что это она мужу, но муж-то давно умер. Значит, дочери.
Костя помогал жене убирать со стола. Дети уже спали в маленькой комнате, утомлённые событиями дня. Лена молчала, но по её лицу было видно, что она хочет что-то сказать.
— Говори, — Костя поставил тарелки в раковину.
— Я не хочу лезть в ваши семейные дела.
— Но?
— Но я кое-что вспомнила. Когда мы только начали встречаться и я первый раз пришла к вам в гости, твоя мама была очень милой. А потом, когда ты вышел куда-то, она мне сказала, что у тебя была девушка получше, и спросила, почему я не крашу волосы.
Костя замер.
— Ты никогда не говорила.
— А зачем? Она твоя мама. Я не хотела ссориться. И потом, мне показалось, что я неправильно поняла. Она же всегда такая милая.
— Милая, — Костя повторил это слово и понял, что оно вдруг стало звучать иначе.
Он вспомнил, как мама комментировала внешность его жены. Всегда вроде бы доброжелательно. «Леночка, тебе очень идёт это платье, оно скрывает животик». «Леночка, ты сегодня хорошо выглядишь, даже синяки под глазами почти не видно». Он списывал это на бестактность пожилой женщины. Но теперь, после слов Ирины, это выглядело иначе.
— Как думаешь, — спросил он жену, — Ира права?
— Не знаю, Костя. Я знаю только то, что видела. А видела я, что Ира всегда напрягалась рядом с твоей мамой. Не улыбалась, не разговаривала. Я думала, что они просто разные люди, не совпали характерами. А теперь думаю, что, может, не просто так.
Тамара Николаевна лежала в темноте и смотрела в потолок. Гости разошлись, Костя с семьёй остались ночевать в маленькой комнате. Дом затих.
Она думала об Ирине. О маленькой девочке с косичками, которая родилась, когда ей самой было двадцать пять. Она тогда не хотела детей. Хотела карьеру, хотела жить для себя. Но муж настоял, и родители настояли, и все вокруг говорили, что женщина без детей — это неправильно.
Ирина была сложным ребёнком. Плакала по ночам, плохо ела, постоянно болела. Тамара уставала и срывалась. Иногда говорила вещи, которые потом жалела. Но ведь она извинялась. Или нет?
Она пыталась вспомнить, когда последний раз говорила дочери что-то хорошее. Не при гостях, не для показухи, а просто так. «Ты молодец». «Я горжусь тобой». «Я люблю тебя». Не вспоминалось.
Зато вспоминалось другое. Как она говорила Ирине в четырнадцать лет, что с такими ногами лучше носить длинные юбки. Как критиковала её выбор профессии. Как сказала, что Сергей мог бы найти кого-то получше. Как на рождение первого внука отреагировала словами: «Надеюсь, он будет симпатичнее мамы».
Она думала, что это нормально. Её саму так воспитывали. Её мама тоже была строгой, тоже критиковала, тоже говорила обидные вещи. И Тамара выросла, стала успешной, вышла замуж, родила детей. Значит, метод работает. Значит, она всё делала правильно.
Но почему тогда так пусто? Почему дочь смотрела на неё с такой болью? Почему эти письма, которые она даже не помнила, выглядят так жестоко?
Утром Костя зашёл к матери в комнату. Она уже не спала, сидела на кровати.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Мам, — он присел рядом. — Мне нужно спросить. То, что Ира говорила, — это правда?
— Она всё преувеличила.
— Письма тоже преувеличила?
Тамара Николаевна отвела взгляд.
— Я хотела как лучше.
— Как лучше — это называть дочь толстой и тупой?
— Ты не понимаешь. Она была такой неуверенной в себе. Я хотела её расшевелить, сделать сильнее.
— Мам, — Костя говорил медленно, подбирая слова. — Я не знаю, как устроена психология. Но мне кажется, что, когда человеку постоянно говорят, что он плохой, он не становится лучше. Он просто начинает в это верить.
— Но ты же вырос нормальным.
— Меня ты не критиковала.
Они замолчали. В соседней комнате проснулись дети, заспанный голос Димы требовал завтрак.
— Мам, — Костя встал. — Я не знаю, что тебе сказать. Я люблю тебя. Но Иру я тоже люблю. И мне нужно время, чтобы всё это переварить.
Он вышел, оставив мать одну.
Ирина и Сергей ехали домой. Три часа по трассе, привычный маршрут. Обычно они болтали или слушали музыку, но сейчас в машине было тихо.
— Ир, — Сергей первым нарушил молчание. — Ты как?
— Странно, — она честно ответила. — Думала, будет легче. Или тяжелее. А чувствую себя просто пустой.
— Это нормально.
— Наверное. Знаешь, я столько лет представляла этот момент. Как скажу ей всё, что думаю. Как она наконец услышит. А теперь не знаю, зачем это было нужно. Она всё равно не понимает.
— Это было нужно не для неё. Для тебя.
Ирина посмотрела на мужа. За двадцать лет он научился понимать её лучше, чем она сама.
— Ты прав, — она откинулась на сиденье. — Для меня. Чтобы перестать притворяться, что всё нормально. Чтобы перестать улыбаться на этих семейных праздниках, пока внутри всё скручивается. Чтобы наконец сказать вслух то, что носила в себе тридцать лет.
— И как теперь?
— Не знаю. Но кажется, легче дышится.
Они проехали ещё километров двадцать в тишине.
— Серёж, — она вдруг сказала. — Спасибо.
— За что?
— За то, что был рядом. За то, что не пытался меня остановить. За то, что никогда не говорил, что я неправильно чувствую.
— Ир, ты моя жена. Я на твоей стороне. Всегда.
Она улыбнулась. Впервые за этот длинный день по-настоящему улыбнулась.
Через неделю позвонил Костя.
— Ира, привет.
— Привет.
— Я много думал. О том, что ты сказала. О маме. О нас.
— И?
— Я не знаю, кто прав, кто виноват. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебе верю. И мне жаль, что я раньше не замечал.
— Ты был ребёнком, Костя. Это не твоя вина.
— Но теперь я взрослый. И хочу быть нормальным братом. Если ты мне позволишь.
Ирина молчала. Она не ожидала этого звонка.
— Давай попробуем, — наконец сказала она. — Только без мамы. Хотя бы пока.
— Понял. Договорились.
Они поговорили ещё немного о детях, о работе, о погоде. Нормальный разговор нормальных людей, которые когда-то жили в одном доме, но почти не знали друг друга.
Прошло полгода. Ирина не звонила матери и не приезжала. Тамара Николаевна тоже не звонила, хотя Костя несколько раз предлагал ей набрать дочь.
— Пусть сама первая позвонит, если хочет общаться, — говорила мать. — Она меня опозорила при всех, а я должна извиняться?
— Мам, может, дело не в извинениях. Может, просто поговорить?
— О чём? О том, какая я плохая мать? Хватит мне этих разговоров.
Костя вздыхал и не настаивал. Он понял, что мама не изменится. Не потому что не хочет, а потому что не может. Она так устроена. Признать свою вину — значит признать, что сорок лет делала что-то не так. А это слишком страшно.
Зато с Ириной они стали общаться чаще. Созванивались раз в неделю, иногда встречались семьями. Оказалось, что его старшая сестра — интересный человек. Умная, ироничная, с хорошим чувством юмора. Как он раньше этого не замечал?
— Потому что мы никогда не разговаривали, — объяснила Ирина. — Когда мы виделись, всё крутилось вокруг мамы. Её праздники, её настроение, её требования. А сами по себе мы не общались.
— Теперь будем, — пообещал Костя.
На Новый год Ирина с семьёй приехала к Косте. Без Тамары Николаевны. Мама встречала праздник с подругой Ниной Петровной, которая осталась единственной, кто продолжал общаться с ней как раньше.
Дети носились по квартире, Сергей с Леной обсуждали какой-то сериал, Костя открывал шампанское. Ирина стояла у ёлки и смотрела на мигающие огоньки.
Ей было хорошо. Не идеально, не сказочно, но хорошо. Она больше не чувствовала себя той толстой, тупой девочкой, которая позорит семью. Она была взрослой женщиной, которая наконец решилась сказать правду.
Мама не позвонит. Ирина это знала. И сама звонить не будет. Не из мести, не из злости. Просто они обе устали притворяться. Пусть каждая живёт свою жизнь.
Димка, младший сын Кости, дёрнул её за руку.
— Тётя Ира, а ты почему грустная?
— Я не грустная, Димочка. Я думаю.
— О чём?
— О том, что Новый год — это не только праздник. Это возможность начать что-то заново.
— А что ты начинаешь?
Ирина улыбнулась и присела рядом с племянником.
— Нормальную жизнь, Димочка. Нормальную жизнь.
Часы пробили полночь. Зазвенели бокалы, полетели конфетти из хлопушек. Дети визжали от восторга, взрослые обнимались и желали друг другу счастья.
Ирина стояла в стороне и смотрела на этот праздничный хаос. Её сын, двадцатитрёхлетний Макс, что-то показывал на телефоне Костиной дочке. Её дочь, девятнадцатилетняя Аня, помогала Лене раскладывать салфетки. Сергей обнимал её за плечи.
— С Новым годом, — он поцеловал её в висок.
— С Новым годом.
Где-то в другом конце города Тамара Николаевна сидела за столом с Ниной Петровной и её мужем. Они смотрели президентское обращение, пили шампанское и делали вид, что всё как обычно. Гости говорили правильные слова, желали здоровья и благополучия. Тамара Николаевна улыбалась и благодарила.
А потом, когда все разошлись и она осталась одна, она достала те самые письма, которые Ирина оставила на столе полгода назад. Она не выбросила их. Не сожгла. Просто положила в шкатулку и иногда перечитывала.
«Ирина, ты выглядишь как корова».
«Ирина, ты позор семьи».
«Ирина, не приезжай, пока не похудеешь».
Она написала это. Своей рукой, своими словами. И не помнила. Или не хотела помнить.
Тамара Николаевна положила письма обратно в шкатулку и убрала на место. Потом легла спать. Снилась ей маленькая девочка с косичками, которая плачет и говорит: «Мамочка, почему ты меня не любишь?» А она не знает, что ответить.
Утром Тамара Николаевна проснётся, выпьет кофе и позвонит Нине Петровне обсудить вчерашний праздник. Она не будет звонить дочери. Не сегодня. Может быть, никогда.
Некоторые вещи невозможно исправить. Можно только жить дальше — каждому со своей правдой.